Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Из воспоминаний Б.Шлерата ч. 4.

Гимназия Лессинга (продолжение)
        Поначалу около четверти моих одноклассников были евреи. Однако по этой причине никогда не возникало ни малейшей отчуждённости или трений. Что кто-то из нас еврей, мы узнавали, как правило, лишь если тот рассказывал о подарках к празднику Кущей1. Все эти евреи эмигрировали в течение первых двух лет, большей частью, в Англию или Америку2. Но у нас в классе ещё оставался один полуеврей, Карл-Хайнц Гершманн, отец которого поехал работать в Россию (он был инженером) и получил советское гражданство. Карл-Хайнц беспрепятственно окончил гимназию, получил аттестат и до конца Войны должен был работать на фабрике, пока все мы служили в армии. Он был самым остроумным и воспитанным в классе, его все любили. Никому из нас и в голову не пришло бы относиться к нему как к чужаку из-за его происхождения.
        Что этот пример не был чем-то исключительным, явствует из письма Отто Шуманна М.Хавенштайну от 21.6.1942: «Весь класс был возмущён несправедливостью к одному из учеников, полу- или четверть-арийцу, чьё происхождение было предметом постоянных намёков преподавателя, который его не выносил. Все как один встали на сторону товарища. А ведь все они – в Гитлерюгенде!» <...>

        …Значительную часть времени занимала служба в отряде Гитлерюгенда. Я вступил туда относительно поздно, в конце 1935 года, незадолго перед тем, как это стало общеобязательным. Родители не хотели, чтобы я оставался одиночкой и был оторван от того, что в значительной мере определяло жизнь моих сверстников, хотя и не доверяли компетентности и ответственности вожатых. Лишь после долгой беседы с вожатым Гердом Аммельбургом отец согласился записать меня в отряд ГЮ. <...> Доверие родителей не простиралось, однако, столь далеко, чтобы позволить мне ходить в многодневные походы и ночевать в палатке. Этому, со свойственною ей чрезмерной заботливостью, воспротивилась мама. В воспоминаниях других бывших членов Гитлерюгенда то было время летних лагерей, спальных мешков и костров. У меня же спального мешка не было, и сидеть с товарищами у костра мне тоже не довелось.
        Вообще говоря, деятельность этих молодёжных организаций сильно различалась в зависимости от отряда, квартала и т. д., поскольку не была централизованна, хотя, разумеется, им была предписана некая общая линия, и вожатые были по горло завалены соответствующими брошюрами и инструкциями. Так называемый «принцип единоначалия»3 соблюдался лишь на высших ступенях иерархии – подобно тому как, несмотря на «четырёхлетний план», хозяйство также не было централизованным и коренным образом отличалось от социалистической плановой экономики. В «благополучном» районе города вожатыми были большей частью гимназисты, которые были лидерами и у себя в классе, так что деятельность Гитлерюгенда выглядела здесь совсем иначе, нежели в рабочем квартале. В нашем отряде служба состояла из спорта, чреватого для меня здесь теми же унижениями, что и в школе, строевой подготовки, в которой я также был одним из последних, и совместных вечеров с песнями и чтением вслух, в частности, книг о Карле Великом и «Битвы за Рим» Феликса Дана4. Навязывания нацистской идеологии в моём отряде, похоже, не было.
        Доминирующим ощущением была атмосфера нескончаемого спортивного празднества, чувство, что будущее принадлежит исключительно молодым. Старики скоро уступят нам дорогу, в том числе, и «старые бойцы»5, и толстопузые штурмовики из СА – никакой разницы! «Новое время принадлежит нам!» – время вечной молодости. Никто из нас не думал, что и сам когда-нибудь состарится.
        Насколько я помню, Юнгфольк и Гитлерюгенд значили для меня не так уж много – за исключением многочасовых «пропагандистских маршей» по совершенно не знакомым мне жилым кварталам Франкфурта. На них зачастую собиралось по несколку сот мальчиков, и можно было с удивлением встретить вожатых высшего ранга – однорукого юнгбанфюрера Хайлара Рипера или даже гебитсфюрера6. Когда, спустя какое-то время мы уставали маршировать, возникало состояние своего рода транса. Военные барабаны всё гремели и гремели, портупея скрипела, песен больше не было. Человек испытывал странно противоречивое ощущение: с одной стороны, полное погружение в себя, изоляцию, с другой – чувство общности, растворения в коллективе. Впоследствии мне, с моей виолончелью, довелось участвовать в репетициях гарнизонного оркестра под управлением проф. Шербера, на которых мы неустанно играли Большие концерты Генделя, исполнявшиеся затем во время праздников. Пошлый антураж этих празднеств – марш со знаменем, энергичные выкрики из разных, заранее распределённых, мест зала – не слишком меня впечатлял, но только не песня, всякий раз трогавшая меня до глубины души: «Святая Родина, в опасности твои сыны сплотятся вокруг тебя. Святая Родина, в окружении врагов мы все стоим плечом к плечу». <...>
        «Найти своё место в обществе», «быть частью целого» считалось в Третьем Рейхе делом первостепенной важности. В иных формулировках та же самая задача ставится и в других местах. В социалистическом обществе – «влиться в социалистический коллектив», в странах свободной экономики –  «встроиться в команду, проявить ability to work with others». В любом случае, одиночке придётся туго. Стоило бы, однако, поразмыслить над тем, сколь важен вклад одиночек во всех областях науки и искусства – вклад, которого иначе как пребывая в одиночестве осуществить невозможно. Если сегодня во главу угла и поставлен идивидуум – его правам, его голосу на выборах, его самореализации придаётся наивысшее значение – результатом всего этого отнюдь не стала совокупность одиночек. Индивидуалисты похожи друг на друга как цыплята в инкубаторе и с величайшей лёгкостью вливаются в коллективы, преследующие те или иные интересы.
        Мой отец никогда не был членом НСДАП. Не помню, в каком году это было, когда мама стала донимать его уговорами вступить  в партию. Её аргумент: «Ясно же, что после Войны учебники будет выпускать только партийное издательство Элерс. Тогда ты рад будешь, если тебя, как беспартийного, сделают вахтёром. Будешь сидеть в будке и смотреть за тем, кто входит, кто выходит. Должен же ты, наконец, иметь ответственность перед семьёй!» В конце концов, отец отправился в местную ячейку. Я подбежал к окну и, спрятавшись за занавеской, смотрел ему вслед. «Вот идёт неудачник», – подумал я про себя. Вскоре он вернулся с сообщением, что приём в партию временно прекращён. На следующий день мама сказала мне: «Папа рад, что сейчас вступить в партию нельзя, поскольку, как он говорит, надо всегда стараться избегать дурного общества». Спустя несколько дней я услышал из его уст те же слова, но в более общей форме: «Если тебе настойчиво предлагают с кем-то сотрудничать или куда-нибудь вступить, следует, в первую очередь, присмотреться к тем людям, что там работают. Думаю, это важнее программы или устава. Человек всегда должен стараться избегать дурного общества». <...>
        На летние каникулы 1939 года мы, по приглашению старых знакомых, отправились в Нойштадт, что в Верхнем Пфальце. Мария Ф., много лет заведовавшая швейной мастерской при психиатрической больнице в Регенсбурге, выйдя на пенсию, построила там дом и купила машину. Сама она, из-за больных бёдер, водить не могла, и отец, тогда только что получивший права, возил нас по ближним и дальним окрестностям. Мария была очень набожна и каждое утро в шесть утра ходила к мессе. Когда мама готовила завтрак, Мария уже возвращалась домой из церкви – широко размахивая руками (в левой – молитвенник) и хромая. Однажды при ней зашла речь об эвтаназии – умерщвлении душевнобольных, введённом по указу Гитлера в 1941 году. Мария сказала: «Гитлер – преступник, но, что касается эвтаназии, это было благое дело. Я знаю, о чём говорю. Эти люди не имеют отношения к этому миру». На возражение отца, что это нарушение Пятой Заповеди, и никто не имеет права убивать, она ответила, что душевнобольные одержимы дьяволом, и устранить их – богоугодное дело. Она говорила с такой убеждённостью и была настолько не склонна к какой-либо дискуссии, что родители ничего больше говорить не стали.

Продолжение следует
----------------------------
1 Суккот. Я перевёл нем. Laubhüttenfest традиционным «праздником Кущей», хотя на сегодняшний день русский читатель скорее поймёт, о чём речь, если написать «Суккот»
2 Надо же, какая неожиданность! Впрочем, этот, мимоходом упомянутый, факт о многом говорит; еврейская община Франкфурта была одною из самых богатых в Германии, что сыграло решающую роль в деле (само)спасения, поскольку имущественный ценз для въезда в Британию составлял, насколько я помню, сто фунтов, что по тогдашнему курсу приблизительно соответствовало десяти тысячам долларов, а по нынешнему – примерно ста тысячам. Не Бог весть что, но у многих этих денег не было, а чуть позже Третий Рейх опомнился и стал обдирать евреев как липку, так что выехать, к примеру, из Вены после Аншлюсса можно было только при наличии очень влиятельных связей.
3 Нем. Führerprinzip, нечто вроде «беспрекословного подчинения начальству», одно из ключевых понятий нацистской идеологии.
4 «Битва за Рим» – исторический роман немецкого юриста, историка и писателя Феликса Дана (1834 – 1912) о разгроме остготского королевства в Северной Италии при Юстиниане.
5 «Старые бойцы» – члены НСДАП, вступившие в партию до 1933, а особенно – до «пивного путча» 1923 года. Чаще всего так называли ветеранов СА.
6 Jungbahnführer – высшее звание в Юнгфольке; Gebietsführer – глава окружного отделения Гитлерюгенда.

Из воспоминаний Б.Шлерата ч. 3.

Рёмерштадт (продолжение)
...Этажом выше жила примечательная семья – супружеская пара с сыном <...> Супруги Фолльрат выделялись красотой и элегантностью. Муж имел спортивную фигуру, светлоголубые глаза, тёмные, коротко стриженные волосы и всегда ходил в гамашах. У жены была впечатляющая чёрная шевелюра, она носила яркие бусы и очень короткие юбки. Он был судьёй. Соседи с волнением следили за стремительным взлётом его карьеры, что было вполне естественно в таком средоточии сплетен, как Рёмерштадт и в те времена, когда престиж определялся исключельно служебным положением. Окружной судья, старший окружной судья, председатель суда низшей инстанции, член коллегии земельного суда, председатель земельного суда. Столь же стремительно было и его продвижение в СС. Он имел обыкновение по многу часов, лёжа на подоконнике, наблюдать за жизнью на улице. Иногда при этом на нём была форма. Мои родители этого (естественно!) не замечали, я же пристально и заворожённо наблюдал за сменой знаков отличия. У меня была брошюра, где всё это разъяснялось, и я докладывал родителям: «Сегодня у него новая звезда – значит, он теперь шарфюрер, а сегодня ещё и лычка возле звезды». Так он дошёл до оберштурмбаннфюрера – четыре звезды и лычка в петлице. По утрам, между 7-ю и 8-ю, супруги часто вместе маячили в окне, явно потешаясь над служащими, спешившими по тогда ещё незастроенному пригорку к Праунхаймер Ландштрассе, чтобы успеть на автобус. Фрау Фоллрат часто говорила моей матери: «Все они – кули. Ваш муж, хотя и доктор, но, всё равно, тоже кули, обязанный явиться (дословно – «приплясать», Д.Б.) на службу минута в минуту. Мой муж – судья, ни от кого не зависит и может сам решать, когда идти в суд. Он подотчётен лишь самому себе». Однажды она сказала матери: «Сегодня утром я насчитала семерых нищих и подумала про себя, что с каждым из них с удовольствием легла бы в постель. Ну, одного, правда, вначале желательно было бы отмыть. Это было бы классно!» Это малопонятная фраза вряд ли застряла бы у меня в памяти, если бы мама не воскликнула в ужасе: «Но, фрау Фолльрат, ребёнок же всё слышит!» Та в ответ: «Если он так же невинен, как Вы, то он ничего не понял». <...>  Как-то раз супруги Фолльрат пришли к нам домой. Она сидела, положив ногу на ногу, он стоял рядом, положив руку ей на плечо. Не помню, как разговор коснулся этой темы, но мама сказала: «Во времена нашей помолвки мы в Мюнхене побывали на всех постановках вагнеровских опер, но теперь Вагнер вызывает у нас отторжение». Фрау Фолльрат выпрямилась в кресле и заявила: «Вы, вероятно, начитались Ницше, но он же был сумасшедший! Вагнер – величайший из композиторов. Мой двоюродный прадед – Петер Корнелиус!1 «Багдадского цирюльника» Вы, наверное, не знаете только до «Севильского» доросли. Петер Корнелиус объяснил бы Вам значение Вагнера, так что Вы бы и слова больше не могли сказать. Так какие же тогда композиторы не вызывают у Вас отторжения, кого Вы предпочитаете?» Мама послушно ответила: «Шуберта». И вот тут-то всё и началось! Фрау Фолльрат выпрямилась с победным видом как павлин, оглянулась по сторонам и изрекла громким голосом: „Ах, ну конечно, я и сама должна была догадаться. Браво, фрау Шлерат! Шуберт и слёзные железы! «Лёйзе флёен майне лидер»2 –  первостатейная пошлятина! <...> Она одёрнула юбку: «Подол задрался, эдак докторишке какая-нибудь глупость на ум прийти может. –  Знаете, какое прозвище было у Шуберта? Гриб! Вы же любите собирать грибы, может, как-нибудь и Шуберта своего найдёте. Если только его червяки не сожрут. В нём точно сидел червяк, когда он писал-писал, так и не дописал свою последнюю симфонию: «Э-э-эгон, куда ты, откуда, когда ты вернёшься назад?!»3 «Неоконченная» в точном смысле слова – недоделанная!» Тут вдруг представление резко закончилось. Помню только ярко-красное лицо отца с плотно сжатыми губами и восхищённое обожание, с которым герр Фолльрат взирал на свою жену. Я был раздосадован, что родители не сказали ничего в свою защиту. В моих глазах они испытали унижение.

Lessing-Gymnasium
Гимназия Лессинга во Франкфурте, где в 1935-43 гг. учился Шлерат. Снимок 1951 года, когда здание бывшей гимназии ещё принадлежало оккупационным американским властям. Видны следы бомбёжки (второй этаж практически разрушен). Впоследствии его снесли, и теперь гимназия размещается в стандартном железобетонном чудовище.

В гимназии Лессинга4 (1935-1943)
…Вскоре новым директором был назначен д-р Силомон, единственный упёртый нацист во всей школе. Он был автором (вернее, соавтором) трактата «Народ и фюрер», образчика извращённого идеологически выдержанного изложения истории. В нашем классе он вёл историю и, позже, латынь. Я вспоминаю о нём с симпатией: он был очень справедлив и совершенно предсказуем. Задним числом я задаюсь вопросом, не повредили ли мне его уроки. Образ истории в его подаче скользил по поверхности. <...> Однажды я испытал большую неловкость, когда на праздничном утреннике по случаю дня рождения фюрера, Силомон читал отрывок из «Майн кампф», где Гитлер описывает, как он, временно потеряв зрение, лежал в лазарете. Дойдя до слов «И тогда я решил стать политиком», наш директор разразился слезами и лишь спустя какое-то время смог взять себя в руки. Никогда прежде – и никогда впоследствии – я не видел плачущего учителя. Когда, уже после Войны, я говорил с некоторыми из своих коллег о Силомоне, все они в один голос свидетельствовали, что, хотя он и был убеждённым нацистом, но, совершенно точно зная, что большинство преподавательского состава придерживается прямо противоположных воззрений, никогда не прибегал к давлению, а наоборот, всех покрывал. Это согласуется с тем, что Отто Шуманн5 сообщал в письме от 16.8.1935 своему берлинскому коллеге М.Хавенштайну: «Новый директор, Силомон, не слишком большое светило, зато порядочный человек; разумеется, член партии (без этого ни здесь, во Франкфурте, ни, думаю, где бы то ни было никто не станет ничем), но явно честный и убеждённый (хотя и «мартовская фиалка»6), изо всех кандидатов на это место <...> несомненно наиболее приемлемый» и снова, в письме от 21.1.1936: «С директором мы по-прежнему ладим, хотя он и небольшого ума (когда держит речь – больно слушать), но, как я Вам уже писал, человек порядочный, искренне убеждённый, не фанатик и очень старается» (не знаю, можно ли разделаться с учёным основательнее, Д.Б.)
        Главным моим учителем, оказавшим на меня определяющее влияние, был Эдуард Борнеманн7. Превосходный филолог-классик, он был прекрасным преподавателем, заражавшим своею увлечённостью слушателей. <...> Для нас, гимназистов, не было секретом, что Борнеманн – решительный противник нацистов. Но, хотя у нас в классе были члены Юнгфолька8 и Гитлерюгенда высокого ранга, никому и в голову не приходило на него донести. Помню, как он однажды принёс в класс плакат «В Юнгфольк вступай!9» и прокомментировал: «Слабоумных в компанию вступай, не умеющих грамотно составить фразу на родном языке».
        После каникул занятия всегда начинались с торжественной линейки и поднятия флага во внутреннем дворике. Парадом преподавателей и учеников, в сопровождении труб и барабанов, командовал учитель физкультуры Вебер. После короткой приветственной речи директора, под звуки государственного гимна и команду «Знамя вверх!» поднимался флаг. В начале каникул этот флаг незадолго до конца занятий поднимал завхоз, и во время линейки его с теми же церемониями спускали. И вот однажды мой одноклассник Кристоф Рорбах <...> за час до линейки поднял на флагшток старое ведро, после чего влез наверх и закрепил шнур узлом. Когда это было обнаружено, поднялся большой переполох. Охваченный ужасом и гневом директор заявился в наш класс, где как раз вёл урок Борнеманн, и потребовал, чтобы Карлхайнц Финкель, как лучший спортсмен, пошёл с ним и достал ведро с флагштока. При всём желании, тому не удалось взобраться на верхотуру, и всем классам пришлось остаться после конца занятий, а преподавателям – искать нарушителя. Борнеманн начал расследование словами: «Ни для кого не секрет, что флагшток – предмет большой политической важности. Поэтому всем вам должно быть ясно, что над политически важным флагштоком издеваться нельзя. Но прежде всего это глупо, потому как сейчас мы уже могли бы сидеть дома и есть суп. Меня совершенно не волнует, кто это сделал, но мой суп стынет, и меня это бесит».

Продолжение следует
----------------------
1 Петер Карл Август Корнелиус (1824 – 1874), немецкий композитор и поэт, сподвижник и друг Вагнера (из чего, не сильно рискуя ошибиться, можно заключить, что композитором он был невеликим), автор оперетты «Багдадский цирюльник».
2 Издевательский парафраз первых слов «Серенады» Шуберта: Leise flehen meine Lieder – «Песнь моя летит с мольбою // Тихо…»; Läuse Flöhen meine Lieder – буквально: «Вши-блохи мои песни»
3 Намёк на основную тему «Неоконченной Симфонии»: Frieda, wo kommst du her, wo gehst du hin, wann kommst du wieda? Причём там «Эгон» – непонятно.
4 Гимназия Лессинга во Франкфурте – одна из старейших гуманитарных гимназий с богатейшими традициями. Основана в 1519 году как городская школа для обучения латыни детей из знатных семей. Названа в честь Г.Э.Лессинга (1729–1781), немецкого просветителя, известного, помимо всего прочего, своим филосемитизмом, что сказалось и на гимназических традициях (см. ниже).
5 Отто Шуманн (1888 – 1950), филолог, специалист по средневековой латыни, и/о директора гимназии Лессинга в 1934/5, 1939-42 и 1945/6 гг.
6 «Мартовская фиалка» – прозвище вступивших в НСДАП после выборов в Рейхстаг в марте 1933 г.
7 Эдуард Борнеманн (1894 – 1976), крупный филолог-классик, профессор Франкфуртского Университета и преподаватель латыни и греческого в гимназии Лессинга. Автор (в соавторстве с Э.Ришем) древнегреческой грамматики, по которой до сих пор учатся студенты немецкоговорящих стран.
8 Юнгфольк – детская нацистская организация, аналог пионеров. Комментарий исправлен, поскольку я сам ошибочно считал "нацистскими пионерами" Гитлерюгенд, куда, на самом деле, вступали, начиная с 14 лет (стало быть, именно Гитлерюгенд - аналог комсомола, а не наоборот).
9 В оригинале – «Trete ein in das Jungvolk!», с нарушением синтаксиса (отделяемая приставка должна идти в конец предложения: «Trete in das Jungvolk ein!»).

Из воспоминаний Б.Шлерата

Schlerath
Бернфрид Шлерат (1924-2003) - крупный немецкий индоевропеист, человек выдающихся (по-видимому, не вполне реализованных) способностей и, по слухам, крайне тяжёлого характера. Помимо собственно научных трудов, за три года до смерти Шлерат опубликовал книгу воспоминаний "Das geschenkte Leben" («Жизнь в подарок»), где, зачастую с неудобоваримым натурализмом и не заботясь о благопристойности, описывает быт и нравы Германии до при и после Гитлера. Ниже - несколько выдержек (перевод и примечания - мои, Д.Б.).

В летнем лагере при евангелической общине
(1930 год, автору шесть лет)
...Перед домом в большом плетёном кресле сидела пожилая сестра, вышивавшая что-то на большом чёрном покрывале. Она приветливо меня поманила: «Поди сюда, мой милый!» Наконец-то кто-то проявил обо мне заботу! Я радостно к ней подбежал. «Стань здесь! Подойди поближе!» - Что-то меня насторожило. Что-то в этом ласковом голосе, в этой полуулыбке было не так. «Дай руку!» Она взяла мою руку в свою раскрытую левую ладонь, и тут же на мою кисть обрушился сильный удар. – «Посмотри на меня!» Голос был всё таким же ласковым. «Ты ведь прекрасно знаешь, за что это». Я испытывал сильный страх, но слёз не было <...> «Скажи мне, за что ты получил шлепок!» Мои мысли сновали туда и сюда, безуспешно. Единственным грехом, о котором я знал, было ковыряние в носу. Но в носу я точно не ковырял. «Так ты не хочешь говорить, за что тебя шлёпнули? Знаешь, ты кто? Ты
упрямец. Это очень нехорошо. Всякий может сделать что-то дурное. Но если человек не раскаивается - значит, он упрямец. Это плохо. Убирайся, не хочу тебя больше видеть». Евангелическое моральное богословие как глубинный культурный пласт*. Я и по сей день не знаю, в чём тогда провинился.

*В оригинале -
gesunkenes Kulturgut, центральное понятие теории одного из ведущих нацистских литературоведов Ханса Науманна (1886-1951), противопоставлявшего "глубинную культуру" - "gesunkenes Kulturgut" - народных масс "поверхностным слоям" высокой культуры.

...Через неделю я однажды увидел на лугу большую толпу. Должно быть, там собрались все дети лагеря. Я поспешил туда, поначалу не мог ничего разглядеть, но был вытолкнут вперёд чьими-то заботливыми руками. И тут я увидел, что толпа образовывала большое кольцо, в центре которого стояла маленькая белокурая девочка, плотно закрывавшая лицо обеими руками. Плечики её вздрагивали от неудержимых рыданий, волосы склеились, из кармана фартука выглядывал мокрый, насквозь пропитанный слезами платок, платьице висело на ней криво, один чулок сполз. Толпа глумливо скандировала: «Плакса! Плакса! Плакса!» - частью хором, частью отдельными, низкими и высокими выкриками. Лица, особенно у девочек, лучились сладострастным усердием. Я ощутил одиночество девочки, изо всех сил пытавшейся найти последнее прибежище за прижатыми к лицу руками. Одиночество в толпе. Какая-то девочка наклонилась ко мне, взяла оба моих указательных пальца и показала, как надо дразнить: «Ты должен кричать "Плакса!"» Я стал тыкать пальцем, бормоча в печальном удивлении «плаксу». Одна из воспитательниц стояла возле «плаксы» и умудрялась перекрикивать толпу: «Это длится с нею уже три дня. Но теперь-то мы отучим её ныть - пла-кса! пла-кса!!!» Но самое страшное было ещё впереди. Воспитательница воскликнула: «А ну-ка поглядим, что за чу-у-удное личико у нашей плаксы!» Нет, нет, этого не должно было произойти! Но это стало реальностью. Воспитательница, с помощью двух старших девочек, отжала её руки, из последних сил пытавшиеся защитить лицо, вздёрнула голову за волосы, так чтобы оно всем
стало видно - всё в соплях, глаза выпучены, рот перекошен. Во взгляде боль и отчаяние. Толпа радостно взвыла <...> Эта сцена неделями преследовала меня по ночам.


В начальной школе
(Франкфурт, 1933 г.)
В школе, находившейся всего в нескольких сотнях метров от нашего дома, проблем у меня не было. Между тем телесные наказания были в порядке вещей. Время от времени школьникам приходилось выбирать между тяжёлой указкой и маленькой гибкой тростью. Бывалые выбирали указку.
<...> Но меня всё это не касалось. <...> Как правило, если не всегда, порке подвергались дети из простых семей. <...> С поркой связан и величайший проступок в моей жизни, воспоминание о котором преследует меня по сей день, и оправданий которому я найти не могу. Незадолго до этого в нашем классе появился новый ученик. Звали его Март. От других моих одноклассников он отличался наголо остриженой головой и плохо пришитыми к куртке заплатками всевозможных цветов. Как-то я спросил его, почему он так коротко стрижёт волосы. Он ответил: «Парень, ты дурак? За деньги на парикмахерскую мой отчим может выпить три кружки пива. Так что ему проще стричь меня самому – машинкой».
Однажды до начала урока Март был поставлен перед классом, и господин Шефер (директор школы,
Д.Б.) начал свою речь:
- Хочу рассказать вам, что за ученик завёлся в нашем классе. В то время как вы отправляетесь по домам к своим родителям, Март до позднего вечера шляется по улицам, крадётся дворами и роется в мусорных баках. Если находит там что-нибудь съедобное, то съедает. Заплесневелый хлеб и гнилые овощи.
Шефер повернулся к мальчику и заорал:
- Почему ты это делаешь?
- Потому что я голоден.
В ту же секунду Шефер отвесил Марту такую затрещину, что тот рухнул на пол.
- Видите, как он врёт? Он не идёт домой, потому что не хочет работать. Он ни разу не выполнил домашнего задания. Он врун, дурак и лентяй. С ним никто не хочет иметь дела - он сменил уже две приёмные семьи.
Марта положили на переднюю скамью, и он получил три удара тростью.
- Оставайся лежать, - сказал Шефер. - Это ещё не всё.
Обернувшись к классу, он спросил:
- Что нам теперь с ним делать?
И тут я произнёс слова, которых с тех пор не могу себе простить. Это произошло так быстро, но и спустя шестьдесят с лишним лет они лежат камнем у меня на душе, и нет мне прощения. Я сказал:
- Мы просто не будем больше с ним ни говорить, ни играть.
Господин Шефер просиял, подошёл ко мне
со взволнованным видом и, положив руку на плечо, произнёс:
- Бернфрид, это просто отлично! Выйди перед классом и повтори то, что ты только что
сказал, но громко - так, чтобы все слышали!
Пока он вёл меня к доске, мой взгляд упал на несчастного Марта, лежавшего скрючившись на скамье и тихо скулившего.
<...> На секунду мне представилось, будто я сам преступник, и я понял, что совершил ошибку. Лишь вполголоса произнёс я роковую фразу, которую затем ещё раз громко и отчётливо повторил учитель. Было ощущение, что меня презирает весь класс.<...>
Дома я сразу всё рассказал матери - в надежде путём объяснения или каким-нибудь чудом получить отпущение. Но мать мне не помогла - она только притихла. Вечером родители о чём-то говорили в библиотеке за закрытой дверью. Вскоре после этого они вышли из дому и пошли к господину Шеферу. О чём там шла речь, я не знаю. На следующий день, после завтрака, когда отец уже ушёл, мать всё повторяла про себя: «Шефер - подлец. Шефер – подлец». Спустя несколько недель Марта перевели в другую школу, а вскоре после этого исчез и Шефер; тем временем к власти пришёл Гитлер, и Шефера уволили - он занимал какую-то должность в социал-демократической партии. По слухам, он стал агентом в какой-то москательной фирме. Когда после Войны - шёл уже 1945 год - стало известно, что Шефер получил место школьного советника* в округе Узинген, отец произнёс только одну фразу: «Да, вон оно теперь как...»

*
Schulrat - что-то вроде начальника РОНО.

Продолжение следует.

О глупости

Две вещи бесконечны - Вселенная и человеческая глупость. Впрочем, насчёт первой я не уверен.
А.Эйнштейн

В ходе недавней дискуссии о глупостях века у ivanov_petrov обнаружилось, что само понятие "глупости" двусмысленно: начав разговор о глупости как явлении, многие, незаметно для себя самих, подменяют тему, начиная рассуждать о глупости как свойстве. В конечном счёте, выясняется, что две эти категории имеют между собою мало общего; у истоков эпохальных глупостей стояли, как правило, величайшие умы своего времени. В этом, кстати, нет ничего удивительного: продуктивный ум, как и плодовитый талант, производит, наряду с ценностями, массу шлака, и вовремя отделить зёрна от освящённых тем же авторитетом плевел не всегда легко, и практически никогда не удаётся это сделать вовремя. Злокачественная глупость начинается на уровне восприятия, с неизбежным на этой стадии упрощением.
На мой взгляд, для понимания природы глупости (равно как и пошлости, которая есть та же глупость в эстетическом измерении) ключевое слово - дешёвка. Глупость ни в коем случае не равна заблуждению; она рождается там, где человек начинает экономить - время, деньги, интеллектуальные и прочие усилия (особенно последнее). Парамедицина даёт простые рецепты ото всех болезней по принципу all included. Паранаука даёт иллюзию понимания всякому, кто хочет быстро и дёшево ощутить превосходство над теми, кто затратил десятилетия на приближение к пониманию. Парарелигия обещает спасение / духовное просветление / подключение к источникам космической энергии и т. д. без отрыва от экрана монитора. Параполитика даёт универсальный ключ к пониманию событий, не требующий ни аналитических способностей, ни владения первичной информацией: "послушай, что говорит такой-то или такие-то, и выверни наизнанку".

Таким образом, один из основных источников "глупостей века" - злонамеренная интеллектуальная распродажа. Но, опять-таки, не всё так просто. Второй источник - склонность больших умов чрезмерно расширять границы применимости своих открытий вкупе со стремлением их адептов канонизировать учение гуру. Об этом, в частности, писал К.Лоренц в "Оборотной стороне зеркала" (гл. 14, п. 4):

"Истинно великое, эпохальное новое открытие вначале почти всегда переоценивается, по крайней мере, тем гением, которому оно принадлежит. Как свидетельствует история естествознания, область вновь открытого принципа объяснения едва ли не во всех случаях переоценивалась его открывателем. Это принадлежит, можно сказать, к прерогативам гения. Жак Лёб полагал, что объяснил всё поведение животных и человека принципом тропизма; И.П.Павлов придавал такое же значение условному рефлексу; в аналогичные заблуждения впал Зигмунд Фрейд. Единственным великим первооткрывателем, недооценившим найденный им принцип объяснения, был Чарлз Дарвин.
Даже в узком кругу определённой научной школы образование нового общего мнения начинается с такого отклонения от ранее принятого, которое выходит за рамки поставленной цели. Как уже было сказано, в преувеличении бывает обычно виновен сам инициатор нового мнения. Его не столь гениальным, но наделённым лучшими аналитическими сособностями ученикам выпадает на долю задача притормозить колебание и в надлежащем месте его остановить. Обратный процесс означает задержку дальнейшего познания вследствие образования доктрины. Если первооткрыватель новой истины находит не критически настроенных учеников, а верующих последователей, это приводит к основанию религии, что в общей культурной жизни иногда весьма благотворно, но нежелательно в науке. Этот процесс нанёс тяжёлый ущерб открытиям Зигмунда Фрейда
".

Самые тяжкие последствия имеет кристаллизация научной школы, претендующей на понимание "законов" истории и общества. Если же говорить о психологической подоплёке явления, то это в минимальной степени глупость как таковая, а прежде всего - то, что по-немецки обозначается непереводимым термином Geltungstrieb: это и тщеславие, и самоутверждение, и присущая всякому нормальному человеку потребность в чувстве собственного достоинства, вернее, в необходимых для него основаниях. Удовлетворить эту потребность можно по-разному; один из самых дешёвых (то есть, глупых) способов - следование "новым веяниям", дающее ощущение принадлежности к кругу избранных. Так что второе ключевое слово для определения эпохальной глупости - мода. Список можно было бы продолжить, но я предпочитаю ограничиться двумя.

Тонкости терминологии от М.Ю.Соколова

(no subject)

Ivanov,_Viacheslav
Ревмя ревёт Бирнамский лес, гремит «Полёт валькирий»
синхронно с Eine kleine Nachtmusik.
Не стало радуг, всё красно. Ликуй, святой Порфирий!
Сбылась мечта, грядёт иной язык.
В нём нет балласта прошлых лет, хвала ему и честь.
Насладиться - мёду нет. Исцелиться - йоду нет.
Отравиться - яду нет. Всё другое - есть.


М.Щербаков, «Полёт валькирий»



Недавно прочитанная в "Гоголь-центре" и опубликованная на сайте M.24.RU лекция Вяч.Вс.Иванова (за ссылку - спасибо philologist) произвела на меня (как и почти всё, что в последние годы говорит и пишет Иванов) впечатление двойственное, но с отчётливым преобладанием негатива. С одной стороны, он относится к типу учёного, если не претендующего на универсализм, то, по крайней мере, стремящегося к интегральному знанию, не зависящему от междисциплинарных перегородок, отчасти отвечающих внутренней логике каждой из наук, но во многом обусловленных тенденцией к так называемой экспертной науке и резко сужающих кругозор. С другой стороны, популяризаторский посыл (вполне естественный и даже необходимой для такого рода лекции) чреват подменами, самая безобидная из которых - преувеличение масштабов открытия. С третьей (и самой, на мой взгляд, важной), в лекции прозвучали идеи, от науки довольно далёкие и в высшей степени опасные.Collapse )

Интервью Л.А.Ясюковой о проблемах образования (по наводке realcorwin)

Интересный пример — Финляндия. Всеми признано, что там сейчас лучшая система образования в Европе. Так вот, они как раз взяли наши советские программы и принципы образования. У нас не так давно была конференция по вопросам образования, и там выступила одна наша высокопоставленная дама, автор многих из последних нововведений. Она с гордостью провозгласила, что наконец-то мы уходим от всех этих мифов о хорошем советском образовании. В ответ выступила представитель Финляндии и сказала – извините, но советская система образования в школе была отличная, и мы как раз у вас и заимствовали многое, что позволило нам улучшить нашу систему. Они и учебники наши перевели, и учителей старой школы с большим удовольствием берут, чтобы они делились с их учителями советским методикам преподавания.

— А у нас, если я вас правильно понимаю, интеллектуальный уровень снижается, и процент людей с понятийным мышлением становится меньше?

— Да, и это не мои предположения, а данные исследований, которые я веду в школах уже больше двадцати лет, из года в год.

— Может быть, взамен этого у детей формируются какие-то другие важные качества, помогающие в жизни?

— К сожалению, нет. Потери в школе видны, а приобретений пока что нет.

— А сохраняются, или может быть появляются в России школы и вузы, готовящие прекрасно образованных и логически мыслящих людей? Нарастает ли, грубо говоря, разрыв между умными и глупыми так же, как увеличивается разрыв между богатыми и бедными?

— Разрыв нарастает, и еще как. Безусловно, есть отличные школы и вузы, откуда выходят выпускники не только профессионально образованные, но и с высокоразвитым интеллектом. Этот разрыв начал быстро расти в 1990-е годы и ситуация все усугубляется. Знаете, у меня есть своя гипотеза, довольно циничная, относительно образовательной политики нашего руководства. Мы сырьевая страна третьего мира. Нам не надо много людей с хорошим образованием и умением думать и делать выводы. Их некуда трудоустроить, они тут никому не нужны.

(no subject)

Camillo_Torregiani_1Уже больше двух недель, как вернулся из Испании, а написать отчёт - всё руки не доходят. Вопреки многократно продекларированному принципу, начну с двух советов. Первый: не летайте рейсами фирмы easyJet. Второй: не ходите в день вылета в музей Прадо - в противном случае приключения вам гарантированы. Уйти оттуда самостоятельно крайне трудно - нужна либо немыслимая сила воли, либо старший товарищ, готовый в нужный момент взять вас за шиворот и потащить к выходу. Правда, если товарищ не слепой, ему это тоже вряд ли удастся.Collapse )