Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

О безвестных талантах

Живёт в Сантьяго скрипач по имени Диего Силва (и по прозвищу Грильо, то есть "сверчок"). Не знаю, что он делает сейчас, но лет пять-шесть назад он играл в двух самодеятельных ансамблях - "Trio Zaratustra" и "Trio Luzco", а также в дуэте с аккордеонисткой Роминой Конча и соло - по ресторанам... Чтобы составить себе представление о силе его дарования, достаточно кошмарной записи на мобильник:

Лучший ролик "Заратуштры" недавно выложила irin_v. Вот ещё один:

А я добавлю ещё парочку записей "Трио Луцко", где видно, перед какой аудиторией они выступают:


Это - настоящий клезмер, без натужной слезы и "Одессы-мамы", без нарочитой "хасидности", а Опа-цупа - без "цыганщины". При этом, будучи несомненным виртуозом, Силва прекрасно играет в ансамбле, не заглушая кларнета - а любой, кто хоть сколько-нибудь знаком с предметом, скажет, что это высший пилотаж. Одним словом, настоящие музыканты играют по чилийским деревням и на улицах Сантьяго, причём деревенская аудитория, мне кажется, - самая благодарная.  

(no subject)



papalagi
Если у человека возникают вопросы относительно праздника, значит, это не его праздник. Что собственно,
относительно 9-го мая и есть случай для большинства... да и название точное всё по местам расставляет -
День Победы — праздник победы Красной армии и советского народа над нацистской Германией в Великой Отечественной
войне 1941—1945 годов. Если ты не Красной армии и не советского народа часть, так и не очень то это тебя касается
...
(выд. мною, Д.Б.)

В порядке контрапункта - последний эпизод книги воспоминаний Галины Биренбаум Nadzieja umiera ostatnia. Wyprawa w
przeszlość
("Надежда умирает последней. Путешествие в прошлое"), к сожалению, не переводившейся на русский. Для справки:
Галина Биренбаум (род. 15.09.1929) - узница Варшавского гетто и концлагаерей Майданек, Освенцим-Бжезинка, Равенсбрюк и
Нойштадт-Глеве. Потеряла всех родных, кроме старшей сестры. В 1947 - иммигрировала в Израиль, живёт в Герцлии.
Член Союза польских писателей.
Birenbaum

Это было в один из дней в конце апреля. Я лежала, измученная, на нарах рядом с Целиной (сестра, Д.Б.) в её бараке, когда блеснули осветительные ракеты - сигнал воздушной тревоги. В последнее время немцы не использовали сирен - о налётах "наших" предупреждали ракетами. Эсэсовцы, как всегда, переполошившись, побежали в укрытия. А мы - как всегда - не тронулись с места. Тем временем, одна из стоявших у окна женщин заметила лениво порхавшие в воздухе, как снежные хлопья, сброшенные с советских самолётов белые карточки. Листовки! Они мягко опускались на крыши бараков, на землю за колючей проволокой, на немецкий аэродром... После отбоя мы выбежали во двор в радостном возбуждении. Через проволоку ограждения мы видели, как лётчики в понуром молчании поднимают и читают эти листки. Эсэсовцы в бешенстве разбежались по лагерю, рыча, чтобы ни одна из нас под страхом смерти не смела трогать листовок. Тем не менее, каким-то женщинам удалось подобрать и спрятать пару бумажек, и по лагерю тут же разнеслась весть, что это ультиматум гитлеровцам на нескольких языках, гласивший, что, если в течение трёх дней немцы не сложат оружия, всю территорию подвергнут тотальной бомбардировке и сровняют с землёй.
Ещё три дня! Значит, до второго мая. Либо свобода, либо мы погибнем вместе со своими палачами. В выполнении угрозы, содержавшейся в ультиматуме, мы не сомневались ни единой секунды.
За три дня должна была решиться наша судьба!
Между тем, в лагере всё оставалось по-прежнему: те же построения утром и вечером, поверка, выведение на работу, раздача баланды, заплесневелого хлеба, запирание бараков на ключ до рассвета... Каждую ночь я ложилась спать с надеждой, что наутро ненавистный эсэсовец не отворит нам двери барака, побоями и проклятиями не погонит нас на поверку. Но он всякий раз пунктуально являлся на свой пост... Мы жили в необычайном возбуждении, издёрганные, напуганные; то нам казалось, что гитлеровцы втихомолку отступят, то снова нас доводила до безумия мысль, что весь лагерь взлетит на воздух. Кто знает, чтó может взбрести им в голову в последние часы перед окончательным разгромом? С тревоой и нетерпением ждали мы 2 мая...
Это был дождливый, пасмурный день, похожий на осень <...> Вначале в лагере не происходило ничего, что могло бы подтвердить наши опасения или надежды. Лишь позже, около полудня, заехали большие, тяжёлые грузовики с продуктами (вскоре выяснилось, что немцы вывезли их из лагеря в Равенсбрюке, уже занятого советскими войсками). <...> Нервное напряжение <...> спало, когда, ближе к вечеру, мы заметили, что надсмотрщицы и эсэсовцы переоделись в цивильное <...>
Я весь день простояла у стены возле окна, с изумлением наблюдая за неописуемым столпотворением вокруг грузовиков <...> На плац явился сам комендант, гроза всего лагеря, господин жизни и смерти. Пьяный в дым. Смешно пошатывясь и с трудом держась на ногах, он начал произносить речь - успокаивал нас в связи с изменением ситуации, произошедшим не по их "вине"... и почти извинялся, что не имеет возможности забрать на куда-нибудь подальше от наступающего "врага"... Через несколько часов этот "враг" вступит в Нойштадт-Глеве, а они, немцы, вынуждены отступить и нас, к сожалению, оставить... Заботливо советовал: "Постарайтесь сохранять спокойствие, так как паника в такие моменты небезопасна"... О еде мы можем не беспокоиться - на кухонном складе достаточно запасов... Там есть посылки от "Красного Креста" и разные другие продукты - хватит на всех; есть и одежда... но важнее всего порядок. "Следите за порядком!" - кричал он хриплым голосом.
Никто его не слушал. Когда он сказал о приближающемся враге, всех охватило ощущение свободы... Но пока комендант стоял на плацу и орал в мегафон, пока по лагерю сновали эсэсовцы и надсмотрщицы - пусть даже в гражданской одежде, - я не могла поверить, что это уже свобода! <...>
Сгущались сумерки, когда эсэсовцы погрузились на фургоны и, выпустив последний залп по толпе перед магазином, уехали, оставив ворота лагеря открытыми. Напоследок им удалось убить одну женщину и нескольких ранить <...>
Я снова встала у окна; люди выбегали из барака посмотреть, не возвращаются ли надсмотрщицы и эсэсовцы, и не подходят ли новые немцы на смену прежним. И тут со стороны шоссе донёсся мощный хор голосов. Женщины, до того сидевшие на нарах и всецело поглощённые открыванием банок с консервами, вскочили и побежали взглянуть, в чём причина этой радостной овации.
Приближалось какое-то войско. Но не немецкое. Весь лагерь тут же высыпал из бараков навстречу. Спустя несколько минут в ворота въехал танк, а на нём советские солдаты.
Я не отходила от окна. Так хотела горячо радоваться, как другие, нашему чудесному избавлению. Но не смогла.
Наконец, Целина силой оторвала меня от окна и привела в удобный, чистый барак за лагерем, где прежде жили немецкие лётчики. Мы поселились по две, по три в каждой комнате. Спустя столько лет я снова лежала в тёплой, мягкой постели - раздевшись! С башмаками под кроватью... а не под головой! И тем не менее, я так и смогла уснуть в ту ночь. Мне было страшно. Казалось, в любую минуту могут вернуться гитлеровцы. Затаились где-то в лесу, а теперь, под покровом ночи, начнут отбивать лагерь, нападут на барак лётчиков и перестреляют нас всех, за то что осмелились занять постели, предназначенные для сверхчеловеков... А ночь совсем не была спокойной. Ни на секунду не прекращалась стрельба, взрывы, топот множества ног. В лагере говорили, что это русские взрывают пули
(так в тексте, по-видимому, всё же, имеются в виду мины, Д.Б.), оставленные на дорогах убегавшими немцами, - но я всё равно всякий раз подскакивала от страха при звуке этих взрывов.
Наутро был ясный, солнечный майский день. Мы с Целиной вышли из барака. На шоссе нас встретил лёгкий ветерок, доносивший издалека звуки песни марширующих солдат. И только тогда я вздохнула полной грудью и поверила, что мы и вправду, и вправду свободны.
Эта первая вольная песнь, которую я услышала на немецкой земле, была "На рыбалке у реки"...
Для моих ушей звучит она и по сей день, как возвышенный, прекрасный гимн, и всегда пробуждает во мне то, первое, чувство.

Из воспоминаний Б.Шлерата ч. 3.

Рёмерштадт (продолжение)
...Этажом выше жила примечательная семья – супружеская пара с сыном <...> Супруги Фолльрат выделялись красотой и элегантностью. Муж имел спортивную фигуру, светлоголубые глаза, тёмные, коротко стриженные волосы и всегда ходил в гамашах. У жены была впечатляющая чёрная шевелюра, она носила яркие бусы и очень короткие юбки. Он был судьёй. Соседи с волнением следили за стремительным взлётом его карьеры, что было вполне естественно в таком средоточии сплетен, как Рёмерштадт и в те времена, когда престиж определялся исключельно служебным положением. Окружной судья, старший окружной судья, председатель суда низшей инстанции, член коллегии земельного суда, председатель земельного суда. Столь же стремительно было и его продвижение в СС. Он имел обыкновение по многу часов, лёжа на подоконнике, наблюдать за жизнью на улице. Иногда при этом на нём была форма. Мои родители этого (естественно!) не замечали, я же пристально и заворожённо наблюдал за сменой знаков отличия. У меня была брошюра, где всё это разъяснялось, и я докладывал родителям: «Сегодня у него новая звезда – значит, он теперь шарфюрер, а сегодня ещё и лычка возле звезды». Так он дошёл до оберштурмбаннфюрера – четыре звезды и лычка в петлице. По утрам, между 7-ю и 8-ю, супруги часто вместе маячили в окне, явно потешаясь над служащими, спешившими по тогда ещё незастроенному пригорку к Праунхаймер Ландштрассе, чтобы успеть на автобус. Фрау Фоллрат часто говорила моей матери: «Все они – кули. Ваш муж, хотя и доктор, но, всё равно, тоже кули, обязанный явиться (дословно – «приплясать», Д.Б.) на службу минута в минуту. Мой муж – судья, ни от кого не зависит и может сам решать, когда идти в суд. Он подотчётен лишь самому себе». Однажды она сказала матери: «Сегодня утром я насчитала семерых нищих и подумала про себя, что с каждым из них с удовольствием легла бы в постель. Ну, одного, правда, вначале желательно было бы отмыть. Это было бы классно!» Это малопонятная фраза вряд ли застряла бы у меня в памяти, если бы мама не воскликнула в ужасе: «Но, фрау Фолльрат, ребёнок же всё слышит!» Та в ответ: «Если он так же невинен, как Вы, то он ничего не понял». <...>  Как-то раз супруги Фолльрат пришли к нам домой. Она сидела, положив ногу на ногу, он стоял рядом, положив руку ей на плечо. Не помню, как разговор коснулся этой темы, но мама сказала: «Во времена нашей помолвки мы в Мюнхене побывали на всех постановках вагнеровских опер, но теперь Вагнер вызывает у нас отторжение». Фрау Фолльрат выпрямилась в кресле и заявила: «Вы, вероятно, начитались Ницше, но он же был сумасшедший! Вагнер – величайший из композиторов. Мой двоюродный прадед – Петер Корнелиус!1 «Багдадского цирюльника» Вы, наверное, не знаете только до «Севильского» доросли. Петер Корнелиус объяснил бы Вам значение Вагнера, так что Вы бы и слова больше не могли сказать. Так какие же тогда композиторы не вызывают у Вас отторжения, кого Вы предпочитаете?» Мама послушно ответила: «Шуберта». И вот тут-то всё и началось! Фрау Фолльрат выпрямилась с победным видом как павлин, оглянулась по сторонам и изрекла громким голосом: „Ах, ну конечно, я и сама должна была догадаться. Браво, фрау Шлерат! Шуберт и слёзные железы! «Лёйзе флёен майне лидер»2 –  первостатейная пошлятина! <...> Она одёрнула юбку: «Подол задрался, эдак докторишке какая-нибудь глупость на ум прийти может. –  Знаете, какое прозвище было у Шуберта? Гриб! Вы же любите собирать грибы, может, как-нибудь и Шуберта своего найдёте. Если только его червяки не сожрут. В нём точно сидел червяк, когда он писал-писал, так и не дописал свою последнюю симфонию: «Э-э-эгон, куда ты, откуда, когда ты вернёшься назад?!»3 «Неоконченная» в точном смысле слова – недоделанная!» Тут вдруг представление резко закончилось. Помню только ярко-красное лицо отца с плотно сжатыми губами и восхищённое обожание, с которым герр Фолльрат взирал на свою жену. Я был раздосадован, что родители не сказали ничего в свою защиту. В моих глазах они испытали унижение.

Lessing-Gymnasium
Гимназия Лессинга во Франкфурте, где в 1935-43 гг. учился Шлерат. Снимок 1951 года, когда здание бывшей гимназии ещё принадлежало оккупационным американским властям. Видны следы бомбёжки (второй этаж практически разрушен). Впоследствии его снесли, и теперь гимназия размещается в стандартном железобетонном чудовище.

В гимназии Лессинга4 (1935-1943)
…Вскоре новым директором был назначен д-р Силомон, единственный упёртый нацист во всей школе. Он был автором (вернее, соавтором) трактата «Народ и фюрер», образчика извращённого идеологически выдержанного изложения истории. В нашем классе он вёл историю и, позже, латынь. Я вспоминаю о нём с симпатией: он был очень справедлив и совершенно предсказуем. Задним числом я задаюсь вопросом, не повредили ли мне его уроки. Образ истории в его подаче скользил по поверхности. <...> Однажды я испытал большую неловкость, когда на праздничном утреннике по случаю дня рождения фюрера, Силомон читал отрывок из «Майн кампф», где Гитлер описывает, как он, временно потеряв зрение, лежал в лазарете. Дойдя до слов «И тогда я решил стать политиком», наш директор разразился слезами и лишь спустя какое-то время смог взять себя в руки. Никогда прежде – и никогда впоследствии – я не видел плачущего учителя. Когда, уже после Войны, я говорил с некоторыми из своих коллег о Силомоне, все они в один голос свидетельствовали, что, хотя он и был убеждённым нацистом, но, совершенно точно зная, что большинство преподавательского состава придерживается прямо противоположных воззрений, никогда не прибегал к давлению, а наоборот, всех покрывал. Это согласуется с тем, что Отто Шуманн5 сообщал в письме от 16.8.1935 своему берлинскому коллеге М.Хавенштайну: «Новый директор, Силомон, не слишком большое светило, зато порядочный человек; разумеется, член партии (без этого ни здесь, во Франкфурте, ни, думаю, где бы то ни было никто не станет ничем), но явно честный и убеждённый (хотя и «мартовская фиалка»6), изо всех кандидатов на это место <...> несомненно наиболее приемлемый» и снова, в письме от 21.1.1936: «С директором мы по-прежнему ладим, хотя он и небольшого ума (когда держит речь – больно слушать), но, как я Вам уже писал, человек порядочный, искренне убеждённый, не фанатик и очень старается» (не знаю, можно ли разделаться с учёным основательнее, Д.Б.)
        Главным моим учителем, оказавшим на меня определяющее влияние, был Эдуард Борнеманн7. Превосходный филолог-классик, он был прекрасным преподавателем, заражавшим своею увлечённостью слушателей. <...> Для нас, гимназистов, не было секретом, что Борнеманн – решительный противник нацистов. Но, хотя у нас в классе были члены Юнгфолька8 и Гитлерюгенда высокого ранга, никому и в голову не приходило на него донести. Помню, как он однажды принёс в класс плакат «В Юнгфольк вступай!9» и прокомментировал: «Слабоумных в компанию вступай, не умеющих грамотно составить фразу на родном языке».
        После каникул занятия всегда начинались с торжественной линейки и поднятия флага во внутреннем дворике. Парадом преподавателей и учеников, в сопровождении труб и барабанов, командовал учитель физкультуры Вебер. После короткой приветственной речи директора, под звуки государственного гимна и команду «Знамя вверх!» поднимался флаг. В начале каникул этот флаг незадолго до конца занятий поднимал завхоз, и во время линейки его с теми же церемониями спускали. И вот однажды мой одноклассник Кристоф Рорбах <...> за час до линейки поднял на флагшток старое ведро, после чего влез наверх и закрепил шнур узлом. Когда это было обнаружено, поднялся большой переполох. Охваченный ужасом и гневом директор заявился в наш класс, где как раз вёл урок Борнеманн, и потребовал, чтобы Карлхайнц Финкель, как лучший спортсмен, пошёл с ним и достал ведро с флагштока. При всём желании, тому не удалось взобраться на верхотуру, и всем классам пришлось остаться после конца занятий, а преподавателям – искать нарушителя. Борнеманн начал расследование словами: «Ни для кого не секрет, что флагшток – предмет большой политической важности. Поэтому всем вам должно быть ясно, что над политически важным флагштоком издеваться нельзя. Но прежде всего это глупо, потому как сейчас мы уже могли бы сидеть дома и есть суп. Меня совершенно не волнует, кто это сделал, но мой суп стынет, и меня это бесит».

Продолжение следует
----------------------
1 Петер Карл Август Корнелиус (1824 – 1874), немецкий композитор и поэт, сподвижник и друг Вагнера (из чего, не сильно рискуя ошибиться, можно заключить, что композитором он был невеликим), автор оперетты «Багдадский цирюльник».
2 Издевательский парафраз первых слов «Серенады» Шуберта: Leise flehen meine Lieder – «Песнь моя летит с мольбою // Тихо…»; Läuse Flöhen meine Lieder – буквально: «Вши-блохи мои песни»
3 Намёк на основную тему «Неоконченной Симфонии»: Frieda, wo kommst du her, wo gehst du hin, wann kommst du wieda? Причём там «Эгон» – непонятно.
4 Гимназия Лессинга во Франкфурте – одна из старейших гуманитарных гимназий с богатейшими традициями. Основана в 1519 году как городская школа для обучения латыни детей из знатных семей. Названа в честь Г.Э.Лессинга (1729–1781), немецкого просветителя, известного, помимо всего прочего, своим филосемитизмом, что сказалось и на гимназических традициях (см. ниже).
5 Отто Шуманн (1888 – 1950), филолог, специалист по средневековой латыни, и/о директора гимназии Лессинга в 1934/5, 1939-42 и 1945/6 гг.
6 «Мартовская фиалка» – прозвище вступивших в НСДАП после выборов в Рейхстаг в марте 1933 г.
7 Эдуард Борнеманн (1894 – 1976), крупный филолог-классик, профессор Франкфуртского Университета и преподаватель латыни и греческого в гимназии Лессинга. Автор (в соавторстве с Э.Ришем) древнегреческой грамматики, по которой до сих пор учатся студенты немецкоговорящих стран.
8 Юнгфольк – детская нацистская организация, аналог пионеров. Комментарий исправлен, поскольку я сам ошибочно считал "нацистскими пионерами" Гитлерюгенд, куда, на самом деле, вступали, начиная с 14 лет (стало быть, именно Гитлерюгенд - аналог комсомола, а не наоборот).
9 В оригинале – «Trete ein in das Jungvolk!», с нарушением синтаксиса (отделяемая приставка должна идти в конец предложения: «Trete in das Jungvolk ein!»).

Недоукраинка



Двенадцатого марта 2013 года пассажиры, застрявшие на лондонском вокзале Сент-Панкрас из-за забастовки железнодорожников, получили неожиданный подарок в виде импровизированного концерта украинской пианистки Валентины Лисицы. Откуда на вокзале взялся пресловутый "рояль в кустах" - в данном случае, какой-то немыслимый фанерный рыдван с запавшей клавишей - я не знаю, но то, что она умудрилась из него извлечь, проиводит впечатление чуда. Как водится на ютьюбовских форумах, нашлось энное количество "экспертов", со свойственной им извращённой логикой усмотревших в этом действе "пиар", хотя ежу понятно, что гастролирующей с лучшими оркестрами пианистке мирового уровня самореклама такого рода нужна, как Путину - визит в Малави.

Я наткнулся на этот ролик года полтора назад - когда на Украине ещё было тихо. Потом специально искал записи выступлений Лисицы на ютьюбе - Шопен меня не очень впечатлил, несмотря на филигранную технику, но Рахманинова она исполняет изумительно. Когда началась заваруха, с грустью думал, что и она теперь, поди, вся из себя жовто-блакытная, хотя ничего конкретного о ней с тех пор не слышал. И вот, вдруг выясняется, что Симфонический оркестр Торонто отменил два концерта с её участием, билеты на которые уже распроданы. Поводом к этому послужили её записи в Твиттере под ником NedoUkraïnka, в частности, вот этот и этот. Как поведал адвокат оркестра, "многие были глубоко задеты разжиганием ненависти и т. д." Разумеется, российские единомышленники "глубоко задетых" не преминули высказаться по этому поводу, приведя подходящую к случаю цитату из местной газеты Star. Впрочем, как водится у этой публики, цитата оборвана "на самом интересном месте", ссылок на сами твиты нет (зачем, когда можно пересказать своими словами, вроде того, что "...Пианистка принялась беситься в твиттере: причем сначала долго бесилась под псевдонимом, а потом вдруг саморазоблачилась. Бешенство было на тему "долойкиевскуюхунту", понятное дело".

А вот что пишет сама газета Star на эту животрепещущую тему: "Pianist punished for daring to challenge political orthodoxy in Ukraine. Valentina Lisitsa's views on Ukraine's civil war are deemed too provocative for Toronto's tender ears" ("Пианистка наказана за то, что осмелилась бросить вызов политической ортодоксии на Украине. Мнение Валентины Лисицы о гражданской войне на Украине сочли черсчур провокационным для нежных ушей жителей Торонто"). Если кому не лень читать по-английски, можно пройти по ссылке, но и из самого заголовка ясно, почему г-н Пархоменко этой статьи цитировать не стал.

Меня в подобных историях всегда интересует психологическая подоплёка. Ещё когда я только впервые узнал о Лисице - безо всяких сопутствующих обстоятельств - и послушал её интервью, меня поразил её акцент: она абсолютно свободно говорит на хорошем, свободном от калек английском - с чудовищным русским акцентом. Имея достаточный опыт существования в эмиграции, я с известной точностью могу определить склад характера по тому, как человек говорит на иностранном языке. Такой акцент, как у неё, может свидетельствовать либо о тотальном отсутствии музыкального слуха (здесь, по нынешним правилам сетевой орфографии положен смайл, но я придерживаюсь относительно старой), либо - о внутренней независимости на грани эпатажа. Честно говоря, мне этот тип психологически близок: стремление точно воспроизвести чужое произношение всегда производит на меня впечатление лизоблюдства. Такому человеку, как она, жить непросто, но тем меньше риск разменяться на мелочь.

Два текста (за ссылки спасибо langobard, marss и nemnogoistorii

На днях видел во френдленте два скана советских текстов - одного официального, второго - для внутреннего пользования (если не фальшивка). Впрочем, se non é vero, é ben trovato. И, даже независимо от аутентичности второго текста, сопоставление этих двух шедевров скажет человеку, обладающему специфическим чувством времени (сравнение с музыкальным слухом банально, но другого на ум не приходит), больше, чем иные многомудрые исторические исследования:
1929 год
podpolnyj_sbor

якобы 1956 год
universalnyj_kod_rechej

Хэппи-энд Хелены Майданец

От клеймящих, к морали взывающих,
Пыль пускающих вечно в глаза
Уведи меня в стан выпивающих
За... А, ладно, сойдёт и без "за"!


Надоело! Надоели самодеятельные поэтессы с зоны, от жидов умученные шахтёры, цицероны кикбоксинга, вежливые человечки, оранжевые валькирии, козаки и гайдамаки, кобзари и вурдалаки. Вспомним лучше молодость:Collapse )

"Зороастр: политик или шаман?", ч. II

Настал черёд того достопамятного ухода в изгнание, которому Херцфельд посвятил столько труда, пути вдоль почтового тракта из Раги в Тус, со ставшей теперь знаменитой остановкой в Кумисе, где некий персидский джентльмен отказал Зороастру в убежище. В каждой своей новой книге Херцфельд обогащал эту историю свежими подробностями. Теперь всё стало ясно, кроме, разве что, одной детали: была ли повозка, в которой путешествовал Зороастр, его собственной или взятой напрокат у друга.

Обо всех эпизодах этой захватывающей истории – о суде Гауматы, отказе Камбиза пересмотреть приговор, событиях в Раге, Кумисе, Тусе – Херцфельд обнаружил прямые свидетельства в собственных сочинениях Зороастра – Гатах, которые, в данном случае, были его единственным источником. Никто из предшественников Херцфельда – а их у него было много – не нашёл следов этих событий ни в Гатах, ни где-либо ещё.Collapse )