Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Неоромантическая сказка


Людоеда посадили
Одного с его тоскою
В башню мрака, башню пыли,
За высокою стеною.

Говорят, он стал добрее,
Проходящим строит глазки
И о том, как пляшут феи,
Сочиняет детям сказки.

Н.С.Гумилёв, "Неоромантическая сказка"

Гор Видал "Сотворение мира"

Я узнал об этой книге совершенно случайно - вот из этого "панегирика":

Гор Видал некоторое дерьмо. Боги, что за чушь, чушь, чушь. Что за хрень, хрень, хрень. В буквальном смысле литературное разочарование года.

Как можно, боже, как можно писать огромный, ОГРОМНЫЙ роман из жизни античных зороастрийских персов, до такой степени будучи невежественным и в вопросе зороастризма, и в вопросе Персии, и вообще?.. По-моему, хуже этого был только "Сладкий персик" "Персидский мальчик" Мэри Рено, но там по крайней мере цель совершенно искренне была обозначена как "подрочить на Божественного Александра", а тут-то прямо философский замысел у аффтара, религиозные рассуждения!

Ооох. О Митра широких пастбищ, бедная моя Персия, что ж ей так не везёт-то. Доколе, блин.



Поскольку предмет представляет для меня определённый профессиональный интерес, скачал и прочёл. Начинал читать с предубеждением: так как, по мнению myrngwaur, лажа бросается в глаза и выдаёт вопиющее невежество автора, от себя я ожидал подобной же реакции. Должен сразу сказать, что, если для myrngwaur "Сотворение мира" стало "литературным разочарованием года", то для меня оно стало открытием - не знаю уже, года, пятилетки или ещё чего. Прежде всего, это - прекрасная проза, причём, хотя перевод сделан в 1999 году, когда с этим делом всё обстояло ещё хуже, чем сейчас, качество перевода - превосходное. Но литературные достоинства романа вполне могут оцениваться диаметрально противоположным образом; в известных пределах, эстетическое восприятие регламентации не подлежит. Гораздо больше меня удивило именно отсутствие вопиющей лажи; то есть, она, конечно, присутствует (абсолютно достоверный исторический роман - вещь недостижимая в принципе), но либо касается второстепенных вещей, либо простительна.

Повествование ведётся от лица вымышленного персонажа - внука Заратуштры Кира Спитамы. В этом сочетании уже присутствует определённая непоследовательность: Спитама - родовое имя Заратуштры, и даётся оно в иранской форме, тогда как Кир - русский вариант греческой передачи иранского Куруш (в оригинале, как пить дать, Cyrus Spitama). Иными словами, должно было бы быть либо Спитама Куруш (Spitama Curush) либо Кир Спитамид (Cyrus Spitamides). Но это как раз из разряда простительных огрехов: коль скоро роман обращён к аудитории, худо-бедно знакомой с Геродотом, но уж никак не с Бехистунской надписью Дария (он же Дарайавауш), замена известных из классической литературы древнеперсидских и мидийских имён в греческой передаче (таких как Атосса, Дарий, Ксеркс и т. д.) их иранскими прототипами явно была бы нецелесообразна. Волею судьбы, Кир Спитама вместе с матерью-гречанкой оказывается при дворе Дария в Сузах, становится приближённым царя и отправляется с "посольством" (на самом деле - со шпионской миссией) вначале в Индию, затем в Китай, а под конец становится посланником персидского царя Артаксеркса в Афинах при Перикле. Там он диктует воспоминания своему племяннику Демокриту (тому самому!)

Чтобы не возвращаться к теме ляпсусов, упомяну ещё два: во-первых, Геродота Видал (устами Спитамы) упорно именует "дорийцем". Более того, Спитама сетует на его "грубый дорийский выговор", противопоставляя ему "мелодичный ионийский диалект" своей матери Лаис (напомню, Спитама - наполовину грек, хотя к грекам вообще относится с большим недоверием, и это - едва ли не лейтмотив повествования). При этом любому, кто даже поверхностно знаком с греческой словесностью, известно, что Геродот писал именно на ионийском диалекте, причём именно фрагменты из его "Истории" обычно играют роль образцов ионийского в хрестоматиях. Второй ляпсус: по дороге в Индию Спитама проезжает развалины некоего древнего города, и проводник говорит ему, что ещё до прихода арьев, там (как и вообще во всей Индии) жили "хараппы". Вот это уже анахронизм махровый: Хараппа - современное название городка, возле которого находился один из пяти известных на сей день центров "цивилизациии долины Инда", называемой так именно за неимением каких-либо иных названий, внешних или внутренних. Иногда её и правда называют "хараппской цивилизацией", но это чистая условность. Более того, нет никаких оснований предполагать, будто индийцам VI в. до Р. Хр. было что-либо известно об её существовании; всеми сведениями о ней мы обязаны раскопкам столетней давности. Этим, на мой поверхностный взгляд, явные ошибки "Сотворения мира" исчерпываются; более пристрастный взгляд наверняка обнаружит ещё некоторое их количество, но ни о каком вопиющем невежестве автора "...и в вопросе зороастризма, и в вопросе Персии, и вообще" не может быть и речи.

Если говорить об исторической и философской подоплёке "Сотворения мира", то в первую очередь на ум приходят два имени - Херцфельд и Ясперс. Эрнст Эмиль Херцфельд (1879-1948)

- один из величайших иранистов ХХ века, блестящий археолог и филолог (редчайшее сочетание!), чей опубликованный за считанные месяцы до смерти opus magnum "Зороастр и его мир" (Zoroaster an his World, 2 vols., Princeton, 1947) был подвергнут разгромной критике другим выдающимся иранистом - Вальтером Бруно Хеннингом (1908-1967)

в эссе "Zoroaster - Politician or Witchdoctor?" (двенадцать лет назад я выкладывал собственный перевод этого весьма остроумного, но этически небезупречного сочинения в ЖЖ). Именно Херцфельд отождествил отца Дария, Гистаспа (ир. Виштаспа), с известным из Авесты правителем Виштаспой, давшем приют изгнаннику Заратуштре, и выстроил на этом подробнейшую (но при этом по сути вымышленную) историю пребыванию пророка при ахеменидском дворе. Видал отчасти идёт в русле этой теории, отправляя, правда, ко двору Дария не самого Заратуштру, а его внука. Допущение это весьма рискованно, но ничего принципиально невозможного в нём нет; тем же, кто очертя голову бросится утверждать обратное, следует иметь в виду, что, принимая на веру безапелляционное утверждение великой и страшной Мэри Бойс, будто "научно доказано", что Заратуштра жил во втором тысячелетии до Р. Хр., они всего лишь меняют старую зороастрийскую мифологию ("за 300 лет до Александра") на новую, квазинаучную.

Карл Ясперс (1883-1969)
330px-Karl_Jaspers_1946
- это уже моё "разочарование года" (кажется, позапрошлого). При всём уважении (Ясперс, оставшись в гитлеровской Германии, не пошёл ни на какие компромиссы и навсегда порвал со своим другом Хайдеггером, виртуозно сочетавшим экзистенциализм с нацизмом), самое известное его сочинение - "Истоки истории и её цель" (Vom Ursprung und Ziel der Geschichte) - произвело на меня удручающее впечатление. В этом, правда, немалую роль сыграл, опять-таки, перевод, зачастую не просто далёкий от оригинала, а меняющий смысл на противоположный. Тем не менее, общую логику рассуждений передаёт даже он, и это - кошмар. Основая идея - концепция "осевого времени" (Axiszeit) - переломной, по мнению Ясперса, эпохи в истории человечества. В классической, собственно ясперсовской, редакции теория "осевого времени" зиждется на том, что все мировые религии, в конечном счёте определившие психологический облик современного человека и само понятие личности, возникли незвисимо друг от друга (что принципиально!) в течение короткого, по историческим меркам, временного отрезка - примерно с VIII по IV вв. до Р. Хр. В дальнейшем последователи Ясперса так откорректировали первоначальную концепцию, что от неё мало что осталось, но именно эта, классическая, схема явно повлияла на автора "Сотворения мира". И это, на мой взгляд, лучшее из того, что с нею происходило с момента появления на свет; как теория, она никуда не годится, как литературный приём - вполне приемлема, а при талантливом воплощении - вообще прекрасна, хотя "Сотворение мира" следует воспринимать не как достоверную реконструкцию исторических событий, а скорее как своего рода литературно-исторический эксперимент.

Тем не менее, тем, кого интересует идея Ирана - явление, по-своему уникальное, - эта книга будет в высшей степени интересна. Идея эта оболгана ещё с античных времён, и нынешняя волна демонизации иранского государства (приходится признать - на этот раз отнюдь не беспочвенная) следует в русле древней традиции, с её избитым, но, похоже, неизживаемым противопоставлением "деспотического Востока" и "просвещённого Запада". А те, кто просто ценит хорошую прозу, получат эстетическое удовольствие.

Рог изобилия

Современная российская журналистика продолжает - если не удивлять (после "стен Жерико" я не удивляюсь уже ничему), то время от времени веселить. Цитируемый ниже фрагмент взят, по-видимому, из аудиозаписи некоего интервью М.М.Козакова (ни ссылок, ни каких-либо иных способов установить источник в статье нет). Ничем иным причуд интерпретации я объяснить не могу. Но вот что интересно: я помню эти стихи (на мой взгляд, кстати, ужасные, но речь не о том) с 1987 года, когда, по случаю присуждения Бродскому Нобелевской премии, "Радио Свобода" крутило их запись в авторском исполнении по десять раз на дню. Если к специфической дикции Бродского добавить свирепые глушилки (тогда ещё глушили), станет ясно, что услышать там можно было и "рог изобилия", и "Притопали на Плющиху". Тем не менее, почему-то на слух запомнилось то же, что впоследствии было прочитано на бумаге...

Знакомство с Бродским очень важно для меня. Мы бывали друг у друга на кухнях. Так создавалось мировоззрение — благодаря спорам, разговорам... Бродский писал: "40 лет, что сказать мне о жизни, она казалась длинной, только с горем я чувствую солидарность, но потом рог изобилия длинный, и за него будет даваться лишь благодарность".

Ciągle po kole. О героизме и не только

Этот пост (вернее, те, что за ним воспоследуют) я должен был написать пару лет назад, когда прочёл книгу Анки Групиньской Ciągle po kole. Rozmowy z żołnierzami getta warszawskiego (Вечно по кругу. Беседы с бойцами Варшавского гетто). Выдержки из неё мне до этого попадались в безобразном переводе, о качестве которого можно судить по самому названию: «Ciągle po kole» там было переведено как «Вокруг да около»(!) Эта книга – сборник интервью, взятых в разное время у немногих выживших участников восстания в Варшавском гетто 19.04-16.05.1943. Собственно, «интервью» назвать их язык не поворачивается, это именно беседы – очень разные и с очень разными во многих отношениях людьми, связанными друг с другом лишь опытом выживания и сопротивления в немыслимых условиях.

Я сразу решил привести несколько выдержек из этой книги, которая вряд ли когда-нибудь будет переведена на русский, притом что документальная и человеческая ценность её колоссальна – в этом отношении она резко отличается от огромной массы сопоставимой по тематике литературы. Но очень быстро я понял, что не готов отдать значительную часть времени этой работе – а отобрать и «склеить» фрагменты бесед, так чтобы не испортить исходный текст – тоже работа, хотя и не идущая ни в какое сравнение даже с одним подобным разговором.

Сподвигли меня на это дело два поста Л.И.Блехера –
этот и, особенно, этот. Честно говоря, меня не слишком вдохновляет подход А.В.Драбкина, ясно и недвусмысленно им описанный в начале передачи о танкистах. Кстати, начал я именно с неё и сразу испытал странное ощущение: говоря о ветеранах, с которыми ему пришлось общаться в рамках своего проекта, Драбкин производит впечатление исследователя, отчитывающегося перед аудиторией о результатах эксперимента: «Из десяти кроликов пять сдохло, у трёх изменился цвет шерсти, а у двух отвалились уши». Поэтому я ничуть не удивился (и даже ощутил некоторое самодовольство от собственной прозорливости), узнав, что А.В.Драбкин – действительно по образованию биолог. Многое, что называется, встало на свои места. Если попытаться выразить в двух словах общее впечатление, то я, безусловно, снимаю шляпу перед его титанической работой, но предписываемая им эмоциональная отстранённость, во-первых, отнюдь не всегда достижима, а во-вторых, как ни парадоксально, не дистиллирует, а полностью исключает понимание некоторых вещей.

Одним словом, я всё-таки решился воспроизвести несколько фрагментов книги Анки Групиньской, а именно, выдержки из разговоров с Симхой (Казиком) Ратайзером, Адиной (Инкой) Блады-Швайгер и Марком Эдельманом. Для тех, кто совсем не имеет представления о тех событиях, – вот основные пункты. В октябре 1940 года немецкие оккупационные власти согнали всех евреев Варшавы – в общей сложности до 400 000 человек – в специально отведённый для этих целей и обнесённый стеной до уровня второго этажа район города. В гетто царила неимоверная скученность (в среднем в квартире, рассчитанной на одну семью, жило десять), голод и эпидемии. В июле 1942 года (согласно решению Ванзейской конференции) немцы провели так называемую «большую акцию» – депортацию большей части обитателей гетто в лагеря смерти. После неё в гетто осталось примерно десять-пятнадцать процентов населения. В октябре на базе еврейских социалистических и лево-сионистских партий была создана Еврейская боевая организация (Żydowska Organizacija Bojowa, ŻOB), ставившая своей целью вооружённое восстание. С уже существовавшей правой группировкой Еврейский воинский союз (Żydowsi Związek Zbrojny, ŻZW) отношения у неё были крайне натянутые, и от совместных действий они отказались. Даже в сравнительно недавнем интервью (фрагмент из которого я собираюсь здесь поставить) второй – и последний – руководитель ŻOBа Марек Эдельман отзывается о ŻZW не иначе, как о «фашистах» и от разговора о них всячески уклоняется...

По иронии судьбы, последним из уцелевших бойцов ŻOB
а удалось уйти на арийскую сторону именно благодаря подкопу на Мурановской, сделанному людьми из ŻZW. 19 апреля 1943 года произошло восстание, начало которому было, фактически, положили сами немцы, поскольку именно в этот день началась операция по окончательной ликвидации гетто. В начале мая они начали планомерно выжигать подвалы, в которых скрывались немногие уцелевшие. Штаб ŻOBа, находившийся к этому времени в подвале на улице Милая 18 (этот адрес потом часто упоминается в книге), возглавлял Мордехай Анелевич. Вместе с группой бойцов (сколько их всего было, сказать трудно, что-то в районе пары десятков) он покончил с собой, и это коллективное самоубийство стало началом легенды о восстании, впоследствии превратившейся в предмет поклонения и едва ли не лейтмотив военно-патриотического воспитания в Израиле (да-да, такая вещь, как «военно-патриотическое воспитание», не имеет чётких идеологических границ). Фраза из предсмертного послания Анелевича «Погиб народ, погибли и его солдаты» стала символом еврейского героизма.
Польское подполье тоже по достоинству оценило этот жест; впрочем, мёртвые евреи  традиционно котируются у поляков гораздо выше живых. Менее возвышенно настроенный, прагматичный и очень любивший жизнь (причём не только свою собственную) Марек Эдельман решил вывести оставшихся на арийскую сторону.

Продолжение следует.

(no subject)

SOLZHENITSYN

О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!..
А.С.Пушкин, «Полководец»

Юбилейные панегирики – будь то в адрес нынездравствующего или уже почившего – жанр сомнительный; как правило, они отдают елейной фальшью и заказным официозом. Особенно сильно это бьёт по нервам, когда речь идёт о фигуре, заведомо внушающей противоположные чувства, причём зачастую людям, в иных отношениях единомысленным. Именно так обстоит дело с Солженицыным. Паскудство нынешнего времени мало в чём проявляется для меня с такою остротой, как в предчувствии, что признание в любви и уважении к Александру Исаевичу неминуемо вызовет раздражение, в том числе, со стороны тех, с кем мне совсем не хотелось бы ссориться. Именно поэтому предстоящая дата до некоторой степени принуждает меня к написанию этого поста; сама по себе, как и любой юбилей, не несущая в себе ничего нового и существенного для понимания личности и исторической роли А.И. Солженицына, она на пару дней снова сделает его предметом общественного внимания, что неминуемо повлечёт за собою очередную волну словесных помоев, в значительной мере проистекающих из неиссякаемых источников ненависти, порождённой им у самых разных (зачастую взаимовраждебных) слоёв публики, но с некоторых пор питаемых ещё и дремучим невежеством и умственной ленью молодых, да ранних.

На этом фоне возникает ощущение морального долга – как если бы молчание было бы предательством. Я, разумеется, отдаю себе отчёт в видимой нелепости подобной постановки; в конце концов, кто я, чтобы придавать своим высказываниям такое значение? Так что, в конечном счёте, этот пост – для себя (и для узкого круга людей, в которых я полностью уверен): это своего рода попытка понять истинное значение Солженицына на основе собственного опыта заочного с ним общения. Субъективность (и, возможно, раздражающая зацикленность на собственном опыте), в данном случае, не помеха и не проблема, а необходимая составляющая размышлений. Я, всё же, лелею робкую надежду, что наше племя вымерло ещё не до конца, и найдётся пара-тройка читателей, у которых моё отношение к Александру Исаевичу найдёт отклик.

Впервые я прочёл Солженицына лет в двадцать или около того. Это было для меня очень непростое время: все старые представления рушились как цепочка домино. Будь я на тот момент чуть старше, руины больше походили бы на карточный домик: система обвалилась бы сразу, а у меня процесс затянулся, поскольку каждый новый шаг давался с трудом. Поворотным моментом стало понимание, что родина – понятие реальное и многогранное, а не «случайность рождения», которую, если она по каким-то причинам не устраивает, можно исправить. И человеком, ставшим для меня своего рода проводником (или педагогом в исконном значении слова, то есть, «детоводителем») к России, которую я, потеряв физически, обрёл заново, был Солженицын. Поэтому обвинения в продажности, предательстве и враждебности интересам родной страны, несущиеся сейчас в его адрес со стороны новоиспечённых патриотов, я воспринимаю как личное оскорбление.

Россия – страна органически консервативная. Поэтому революция в России, в отличие от стран, для которых бунт – элемент традиции (клинический классический пример – Польша), создаёт парадоксальную ситуацию, когда новая реальность, возникшая и утвердившаяся в результате невиданного по масштабам предательства, через пару поколений сама становится предметом патриотических чувств, в основе своей идентичных изначальному консерватизму. В известном смысле, пропасть между белоэмигрантом, упивающимся патриотической ненавистью к большевикам (далеко не беспочвенной и отнюдь не сводимой к личному интересу), и человеком нового поколения, для которого патриотизм предполагает известную степень лояльности (пусть даже не безоговорочной) Советской власти, не столь велика, как может показаться. Но договориться они не могут – сойдясь в главном, они неминуемо рассобачатся, наступив друг другу на любимые мозоли. И, присягая в верности исторической России, проклянут – каждый на свой лад – Россию реальную, живую (пока ещё) и не соответствующую ничьим умозрительным построениям.

Солженицын был едва ли не единственным, кому удалось пройти между Сциллой радикального отрицания настоящего (советского и пост-советского) и Харибдой патриотизма, притом что та и другая составляли, казалось бы, неустранимую часть его мировоззрения. При всех изменениях, внешних и внутренних, ценность России как таковой, вне зависимости от того, как называется расположенное на её территории государство, оставалась для него непререкаема. Ещё одно расхожее обвинение – в конъюнктурности – столь же абсурдно, сколь анекдотично, но в чём-то небезосновательно: он, действительно, был своего рода конъюнктурщиком – мало кому удавалось так хорошо чувствовать конъюнктуру, чтобы, в конечном счёте, ни разу не пойти у неё на поводу. Невольно оказавшись объектом политической манипуляции после изгнания (и сделав пару неловких заявлений), он быстро это понял и довольно грубо послал манипуляторов по известному адресу. Ему этого не простили, устроив многоходовую кампанию диффамации, когда те же «вражеские голоса», по которым он одно время выступал с чтением своих сочинений, старательно создавали образ фрика с амбициями не то пророка, не то фюрера. Особенно преуспело в этом деле Радио «Свобода» в лице своих постоянных комментаторов. Можно объяснить это банальным неприятием любой белой вороны, но, думаю, как и в других подобных случаях, не обошлось без начальственных указаний.

В итоге сложилась парадоксальная – хотя по-своему вполне логичная – ситуация, когда истинно свободный человек оказывается неудобен, в том числе, и тем, для кого по-разному понимаемая свобода – краеугольный камень идеологии. Солженицын – не идеологичен; любая идеология для него – атрибут партийности, а последней он терпеть не мог и в грош не ставил. Поэтому первым понял пагубность любых альянсов, основанных на голом отрицании – будь то отталкивание от нацизма, толкнувшее евроамериканских интеллигентов в объятия компартий, или антибольшевизм, на деле оборачивающийся банальной русофобией, в старых традициях англосаксонской дипломатии с польско-еврейским акцентом. Сейчас часто и сочувственно цитируют Зиновьева, с его «целили в коммунизм – попали в Россию», но эта, теперь уже расхожая, мысль была гораздо раньше, хотя и не столь лапидарно, выражена Солженицыным, что не могло не вызвать – и вызвало – очередную волну поношений со стороны тех, кого он эвфемистически называл «наши плюралисты».

В 90-е казалось, что основными ненавистниками Солженицына остались наследники «наших плюралистов», с их патологической неспособностью ценить масштаб личности, если он сочетается с инакомыслием. В этом они оказались поразительно схожи со своими антагонистами, но coincidentia oppositorum известна со времён Николая Кузанского, так что даже к Гегелю прибегать необязательно. Но чуть позже, особенно уже после кончины А.И., всколыхнулось старое, полузабытое: «предатель», «марионетка Госдепа», «агент ЦРУ» и едва ли не бессмертное «литературный власовец». Этим возражать – себя не уважать. Но именно эти голоса, если судить по русскому сегменту интернета, на сегодняшний день доминируют. Это печально, но нестрашно; задорная глупость и щедрость в проматывании отцовского добра – из разряда пороков национального характера, воспроизводимых разными эпохами в разном обличьи. И именно Солженицын помог мне в своё время понять, что, сколь бы ни были они вчуже неприятны, а зачастую и пагубны для самих носителей, искоренить их можно только вместе с самим характером, а характер – вместе с этими самыми носителями, так что лучше и во всех отношениях душеполезнее искоренять не чужие пороки и заблуждения, а свои собственные. Но делать это приходится в одиночку, потому как один из самых опасных видов несвободы – зависимость от стаи единомышленников.

…Нельзя сказать, что моё отношение к Солженицыну не претерпело за четверть века больших изменений. Как часто бывает в молодости, поначалу я стал адептом-неофитом, и все поступавшие сведения пропускал сквозь солженицынское сито. Зачастую подобное отношение оборачивается впоследствии своей противоположностью, но со мною, к счастью, этого не произошло; постепенно приходило понимание того, где и в чём он бывал неправ – будь то от недостатка информации и невозможности доступа к её источникам или в силу страстности натуры, иной раз доходившей до запальчивости, – но ни одна его фраза, ни один поступок, ни один жест не оставили ощущения двойного дна. Человек такого масштаба не ошибаться не мог, но все его заблуждения – как преодолённые им самим, так и те, которым он предавался до конца – суть честные заблуждения честного человека. Вычленять и анализировать их – не моя забота; этим давно и небезуспешно занимается целая армия борзописцев разной идеологической направленности. Для меня же Солженицын, в первую очередь, человек, к которому я питаю чувства, подобные сыновним, во вторую, огромный писатель, придавший человеческой судьбе в литературном преломлении тот масштаб, которого её упорно и целенаправленно пытаются лишить – в том числе его коллеги по цеху, а в третью, далеко ещё недооценённый мыслитель, часто раздражавший (и меня в том числе) упорным повторением высоких банальностей, что требует гораздо большей силы мысли и духа, нежели потворствование прихотям собственных ничем не стеснённых умозрений, столь часто выдаваемое за философию.

P.S. По опыту знаю, что, как и всякий раз, когда возникает разговор о Солженицыне, непременно найдётся некоторое количество ценителей изящной словесности, которые поспешат сообщить, что с их точки зрения он – не «огромный писатель», а банальный графоман, к тому же претенциозный и малооригинальный, и, уж конечно, никакой не мыслитель, а вообще непонятно кто. Заранее прошу меня простить, но ни на подобные комментарии, ни на попытки просветить меня очередной дозой компромата я отвечать не буду – по недостатку времени и, главное, желания.

Жерико

Филологическое

Я не большой любитель популярных в ЖЖ загадок типа «догадайтесь, кто это сказал только не гуглите, комменты скринятся, разгадка будет завтра». Тем не менее, мне было бы интересно, как сегодня воспринимается приводимый ниже фрагмент; что, с точки зрения читателя, можно сказать об авторе, где и когда приблизительно это было написано, и в какой мере актуальность сказанного определяется временем написания. Кстати, гуглить бесполезно в сети этого текста нет:

...Литературный русский язык мало отличается от великорусских говоров... То же самое можно сказать и о двух других русских диалектах, белорусском на северо-западе и малороссийском (русинском, украинском) на юго-востоке, которые, хотя и отличаются от великорусского в некоторых отношениях, настолько к нему близки, что их носители с лёгкостью ассимилируются в великорусской среде; великорусский язык гораздо меньше отличается от белорусского и малороссийского, нежели провансальский от французского, миланский или сицилийский от центральноитальянского или нижненемецкий от верхненемецкого.
Белорусское наречие – не более чем группа народных говоров. Что же касается малороссийского, можно сожалеть об авторитарных мерах, путём которых царская бюрократия препятствовала развитию литературного русинского языка. Языковое единство должно быть следствием свободного индивидуального выбора и будет прочным лишь при условии, что носители языка придут к нему по собственной воле и исходя из получаемых благодаря ему преимуществ.
Однако создание литературного малороссийского языка было бы достойно сожаления. Культурные славянские языки и без того слишком разобщены; не следует ещё сильнее углублять их разделение, кроме как в том случае, когда местные наречия сами достигли полной дифференциации. В случае великорусского и малороссийского это не так. Носителю последнего ничуть не повредит использование великорусского в качестве литературного; общая структура диалектов обеих групп одинакова, различия проявляются лишь в деталях. Чтобы понять друг друга, великороссу и малороссу, говорящим на своих местных наречиях, понадобится лишь минимальное усилие. Кроме того, в городах Украины говорят по-великорусски. Сделать малороссийский литературным языком… значит, навязать горожанам язык, основанный на деревенских говорах.
По числу говорящих, по оригинальности литературы, по значимости созданных на нём произведений литературный русский язык заставил считаться с собою во всём мире; его изучают; он стал одним из основных языков Европы. Выбрав изоляцию, носители малороссийского языка сами лишили бы себя преимуществ достигнутого прогресса и, возможно, замедлили бы его и для самого великорусского: ведь Малороссия – во многих отношениях самая одарённая из русских областей, и, если она откажется от использования великорусского языка как литературного, это станет большой потерей для последнего. Ущерб будет обоюдным, а выгоды никакой.
В силу своей численности малороссы, насчитывающие, в общей сложности, тридцать миллионов, вполне могут претендовать на собственный литературный язык – его имеют и многие не столь многочисленные народы. Но смысл существования самостоятельного литературного языка не в числе говорящих на наречиях определённого типа, а малороссийские говоры слишком мало отличаются от великорусского языка, чтобы лишать малороссов их доли преимуществ, даваемых общелитературным языком на великорусской основе.

UPD. Автор – великий французский лингвист Антуан Мейе (1866-1936).
Meillet
Процитированный фрагмент взят из книги Les langues dans l'Europe nouvelle, написанной ровно сто лет назад (интуиция babe37 оказалась поразительно точной) и описывающей языковую ситуацию в послевоенной Европе.
UPDD. Как выяснилось благодаря перепосту, ошибся с фотографией (за исправление спасибо bahmanjon).

(no subject)

Очень хороший пост - рекомендую. Хороший - в том смысле, что адекватно описывает реальность, причём некоторые вещи названы своими именами едва ли не впервые. Что касается политической направленности автора, то по некоторым ремаркам в конце вполне понятно, что она перпендикулярна моей собственной. Тем более приятно обнаружить нетривиальные совпадения - стало быть, обусловлены они не wishful thinking, а чем-то более почтенным.

Вариации на тему "Парнас дыбом"

Noёl читая, пылкий Пушкин                                                Храни терпение, товарищ,
Однажды выхватил кинжал;                                               Подальше от сибирских руд
Меланхолический Якушкин                                                И кротко жди, пока сатрапы
Заржал.                                                                               Помрут.

Скажи-ка, дядя, чай, недаром
Москва французу отдана -
Ведь, если вдуматься, зачем нам
Она?

В России много, брат, такого,
Что ни аршином, ни умом...
Тем легче нам её измазать
Дерьмом.

Пока я в бурном море плавал,
Мне друг мой дьявол сказки врал;
Но шторм утих, и он как крыса
Удрал.

Когда стихи диктует чувство,
На всяк вопрос готов ответ,
И устремляется искусство
В кювет.

Когда внезапно возникает                                             После того, как спели хором,
Ещё неясный голос труб, -                                           Вы, взявшись за руки, друзья,
Знать, где-то рядом марш Шопена                              Их мойте тщательно и с мылом -
И труп.                                                                           Как я.

Две зарисовки с одной конференции

Почти три месяца (а кажется, пару недель...) назад вернулся я из Польши, куда давно мечтал попасть - и мечтал бы, наверное, ещё долго, если бы не конференция Международной Ассоциации Сравнительной Мифологии (IACM), членом которой я стал аж в 2007 году, но с того самого, первого раза не участвовал больше ни в одном подобном форуме. По возвращении собирался написать, но так и не собрался, а увидев фотоотчёт В.В.Емельянова (он же banshur69), понял, что правильно сделал: фотограф из меня никакой, так что желающие составить себе представление как о Торуни, так и о конференции, могут почерпнуть всю нужную информацию, пройдя по ссылке. Могу только сказать, что в целом поездка оставила самые приятные воспоминания - и от самой конференции, и от города, и, главное, от встреч с коллегами: поехать имело смысл уже ради того, чтобы перевести знакомство с В.В.Емельяновым из "виртуальной" сферы в реальную, повидать и послушать людей, которых я высоко ценю, но с кем, к сожалению, встречаюсь редко и нерегулярно.

Но вспомнил я об этой поездке именно теперь в связи с недавним постом ivanov_petrov о книге Б.А.Успенского "Царь и патриарх: харизма власти в России". Насколько я понял из поста и приведённого в нём фрагмента книги, предмет её несколько шире заявленного в названии и включает механизм культурного заимствования вообще и русскую специфику в частности. Похоже, этим же трактатом был вдохновлён самый странный доклад на торунской конференции, показавшийся мне любопытным не по содержанию (оно было, мягко говоря, незначительно), а психологически. Имён не называю - кто знает, тот знает, кто не знает, ничего не потеряет.Collapse )

И напоследок - одна любопытная деталь. Вот она:
IMAG2124
Качество снимка оставляет желать лучшего, но, если присмотреться, нетрудно различить верхнюю часть свастики. Университет в Торуни, несмотря на Коперника и всё, с ним связанное, был основан лишь в 1945 году - чтобы частично компенсировать польской науке потерю университетов в Вильне и Львове и дать пристанище уцелевшим, но оставшимся без кафедр профессорам. Под университетские корпуса было выделено несколько старых зданий, в частности - неоготическая постройка начала ХХ века, нынешний Collegium Maius, в котором и проходили заседания нашей конференции. Задавшись вопросом, откуда в польском университете свастика, полез в Википедию и выяснил, что в годы немецкой оккупации в этом здании размещалось полицейское управление, а в 1944 году - всего несколько месяцев! - местное отделение СС...