Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Партиец Колумб

Вот за что я - помимо всего прочего - люблю свою работу, это за то, что иногда, в поисках чего-нибудь совершенно безобидного (финно-пермского или обско-угорского), внезапно натыкаешься на чудо вроде этого:
Картинки по запросу "валентин колумб фото"

Ре...

Понимаю, что нецелевое использование вверенного компетентным лицам ограниченного контингента языковых средств становится моею idée fixe, но в очередной раз не смог удержаться:

Ранее сообщалось, что Союз архитекторов России начал приём заявок на всероссийский конкурс на лучшую концепцию реиспользования Мавзолея Владимира Ленина на Красной площади.

Мне даже не особо интересно, как они собираются его реиспользовать. Интереснее, когда и чем резакончится этот языковой бедлам.

Гор Видал "Сотворение мира"

Я узнал об этой книге совершенно случайно - вот из этого "панегирика":

Гор Видал некоторое дерьмо. Боги, что за чушь, чушь, чушь. Что за хрень, хрень, хрень. В буквальном смысле литературное разочарование года.

Как можно, боже, как можно писать огромный, ОГРОМНЫЙ роман из жизни античных зороастрийских персов, до такой степени будучи невежественным и в вопросе зороастризма, и в вопросе Персии, и вообще?.. По-моему, хуже этого был только "Сладкий персик" "Персидский мальчик" Мэри Рено, но там по крайней мере цель совершенно искренне была обозначена как "подрочить на Божественного Александра", а тут-то прямо философский замысел у аффтара, религиозные рассуждения!

Ооох. О Митра широких пастбищ, бедная моя Персия, что ж ей так не везёт-то. Доколе, блин.



Поскольку предмет представляет для меня определённый профессиональный интерес, скачал и прочёл. Начинал читать с предубеждением: так как, по мнению myrngwaur, лажа бросается в глаза и выдаёт вопиющее невежество автора, от себя я ожидал подобной же реакции. Должен сразу сказать, что, если для myrngwaur "Сотворение мира" стало "литературным разочарованием года", то для меня оно стало открытием - не знаю уже, года, пятилетки или ещё чего. Прежде всего, это - прекрасная проза, причём, хотя перевод сделан в 1999 году, когда с этим делом всё обстояло ещё хуже, чем сейчас, качество перевода - превосходное. Но литературные достоинства романа вполне могут оцениваться диаметрально противоположным образом; в известных пределах, эстетическое восприятие регламентации не подлежит. Гораздо больше меня удивило именно отсутствие вопиющей лажи; то есть, она, конечно, присутствует (абсолютно достоверный исторический роман - вещь недостижимая в принципе), но либо касается второстепенных вещей, либо простительна.

Повествование ведётся от лица вымышленного персонажа - внука Заратуштры Кира Спитамы. В этом сочетании уже присутствует определённая непоследовательность: Спитама - родовое имя Заратуштры, и даётся оно в иранской форме, тогда как Кир - русский вариант греческой передачи иранского Куруш (в оригинале, как пить дать, Cyrus Spitama). Иными словами, должно было бы быть либо Спитама Куруш (Spitama Curush) либо Кир Спитамид (Cyrus Spitamides). Но это как раз из разряда простительных огрехов: коль скоро роман обращён к аудитории, худо-бедно знакомой с Геродотом, но уж никак не с Бехистунской надписью Дария (он же Дарайавауш), замена известных из классической литературы древнеперсидских и мидийских имён в греческой передаче (таких как Атосса, Дарий, Ксеркс и т. д.) их иранскими прототипами явно была бы нецелесообразна. Волею судьбы, Кир Спитама вместе с матерью-гречанкой оказывается при дворе Дария в Сузах, становится приближённым царя и отправляется с "посольством" (на самом деле - со шпионской миссией) вначале в Индию, затем в Китай, а под конец становится посланником персидского царя Артаксеркса в Афинах при Перикле. Там он диктует воспоминания своему племяннику Демокриту (тому самому!)

Чтобы не возвращаться к теме ляпсусов, упомяну ещё два: во-первых, Геродота Видал (устами Спитамы) упорно именует "дорийцем". Более того, Спитама сетует на его "грубый дорийский выговор", противопоставляя ему "мелодичный ионийский диалект" своей матери Лаис (напомню, Спитама - наполовину грек, хотя к грекам вообще относится с большим недоверием, и это - едва ли не лейтмотив повествования). При этом любому, кто даже поверхностно знаком с греческой словесностью, известно, что Геродот писал именно на ионийском диалекте, причём именно фрагменты из его "Истории" обычно играют роль образцов ионийского в хрестоматиях. Второй ляпсус: по дороге в Индию Спитама проезжает развалины некоего древнего города, и проводник говорит ему, что ещё до прихода арьев, там (как и вообще во всей Индии) жили "хараппы". Вот это уже анахронизм махровый: Хараппа - современное название городка, возле которого находился один из пяти известных на сей день центров "цивилизациии долины Инда", называемой так именно за неимением каких-либо иных названий, внешних или внутренних. Иногда её и правда называют "хараппской цивилизацией", но это чистая условность. Более того, нет никаких оснований предполагать, будто индийцам VI в. до Р. Хр. было что-либо известно об её существовании; всеми сведениями о ней мы обязаны раскопкам столетней давности. Этим, на мой поверхностный взгляд, явные ошибки "Сотворения мира" исчерпываются; более пристрастный взгляд наверняка обнаружит ещё некоторое их количество, но ни о каком вопиющем невежестве автора "...и в вопросе зороастризма, и в вопросе Персии, и вообще" не может быть и речи.

Если говорить об исторической и философской подоплёке "Сотворения мира", то в первую очередь на ум приходят два имени - Херцфельд и Ясперс. Эрнст Эмиль Херцфельд (1879-1948)

- один из величайших иранистов ХХ века, блестящий археолог и филолог (редчайшее сочетание!), чей опубликованный за считанные месяцы до смерти opus magnum "Зороастр и его мир" (Zoroaster an his World, 2 vols., Princeton, 1947) был подвергнут разгромной критике другим выдающимся иранистом - Вальтером Бруно Хеннингом (1908-1967)

в эссе "Zoroaster - Politician or Witchdoctor?" (двенадцать лет назад я выкладывал собственный перевод этого весьма остроумного, но этически небезупречного сочинения в ЖЖ). Именно Херцфельд отождествил отца Дария, Гистаспа (ир. Виштаспа), с известным из Авесты правителем Виштаспой, давшем приют изгнаннику Заратуштре, и выстроил на этом подробнейшую (но при этом по сути вымышленную) историю пребыванию пророка при ахеменидском дворе. Видал отчасти идёт в русле этой теории, отправляя, правда, ко двору Дария не самого Заратуштру, а его внука. Допущение это весьма рискованно, но ничего принципиально невозможного в нём нет; тем же, кто очертя голову бросится утверждать обратное, следует иметь в виду, что, принимая на веру безапелляционное утверждение великой и страшной Мэри Бойс, будто "научно доказано", что Заратуштра жил во втором тысячелетии до Р. Хр., они всего лишь меняют старую зороастрийскую мифологию ("за 300 лет до Александра") на новую, квазинаучную.

Карл Ясперс (1883-1969)
330px-Karl_Jaspers_1946
- это уже моё "разочарование года" (кажется, позапрошлого). При всём уважении (Ясперс, оставшись в гитлеровской Германии, не пошёл ни на какие компромиссы и навсегда порвал со своим другом Хайдеггером, виртуозно сочетавшим экзистенциализм с нацизмом), самое известное его сочинение - "Истоки истории и её цель" (Vom Ursprung und Ziel der Geschichte) - произвело на меня удручающее впечатление. В этом, правда, немалую роль сыграл, опять-таки, перевод, зачастую не просто далёкий от оригинала, а меняющий смысл на противоположный. Тем не менее, общую логику рассуждений передаёт даже он, и это - кошмар. Основая идея - концепция "осевого времени" (Axiszeit) - переломной, по мнению Ясперса, эпохи в истории человечества. В классической, собственно ясперсовской, редакции теория "осевого времени" зиждется на том, что все мировые религии, в конечном счёте определившие психологический облик современного человека и само понятие личности, возникли незвисимо друг от друга (что принципиально!) в течение короткого, по историческим меркам, временного отрезка - примерно с VIII по IV вв. до Р. Хр. В дальнейшем последователи Ясперса так откорректировали первоначальную концепцию, что от неё мало что осталось, но именно эта, классическая, схема явно повлияла на автора "Сотворения мира". И это, на мой взгляд, лучшее из того, что с нею происходило с момента появления на свет; как теория, она никуда не годится, как литературный приём - вполне приемлема, а при талантливом воплощении - вообще прекрасна, хотя "Сотворение мира" следует воспринимать не как достоверную реконструкцию исторических событий, а скорее как своего рода литературно-исторический эксперимент.

Тем не менее, тем, кого интересует идея Ирана - явление, по-своему уникальное, - эта книга будет в высшей степени интересна. Идея эта оболгана ещё с античных времён, и нынешняя волна демонизации иранского государства (приходится признать - на этот раз отнюдь не беспочвенная) следует в русле древней традиции, с её избитым, но, похоже, неизживаемым противопоставлением "деспотического Востока" и "просвещённого Запада". А те, кто просто ценит хорошую прозу, получат эстетическое удовольствие.

Рог изобилия

Современная российская журналистика продолжает - если не удивлять (после "стен Жерико" я не удивляюсь уже ничему), то время от времени веселить. Цитируемый ниже фрагмент взят, по-видимому, из аудиозаписи некоего интервью М.М.Козакова (ни ссылок, ни каких-либо иных способов установить источник в статье нет). Ничем иным причуд интерпретации я объяснить не могу. Но вот что интересно: я помню эти стихи (на мой взгляд, кстати, ужасные, но речь не о том) с 1987 года, когда, по случаю присуждения Бродскому Нобелевской премии, "Радио Свобода" крутило их запись в авторском исполнении по десять раз на дню. Если к специфической дикции Бродского добавить свирепые глушилки (тогда ещё глушили), станет ясно, что услышать там можно было и "рог изобилия", и "Притопали на Плющиху". Тем не менее, почему-то на слух запомнилось то же, что впоследствии было прочитано на бумаге...

Знакомство с Бродским очень важно для меня. Мы бывали друг у друга на кухнях. Так создавалось мировоззрение — благодаря спорам, разговорам... Бродский писал: "40 лет, что сказать мне о жизни, она казалась длинной, только с горем я чувствую солидарность, но потом рог изобилия длинный, и за него будет даваться лишь благодарность".

О преемственности (по поводу последнего поста Л.И.Блехера в ФБ)

Мне уже приходилось высказываться на эту тему, поэтому постараюсь по возможности не повторяться и не растекаться ни по древу, ни по экрану. В последнее время довольно часто приходится слышать сетования – иногда с надеждой на перемены к лучшему, но чаще совершенно беспросветные – об «отсутствии преемственности РФ и исторической России». Я взял эту фразу в кавычки по двум причинам: во-первых, сам я принципиально не употребляю аббревиатур типа «РФ» и «РПЦ» (иногда, впрочем, делая исключение для СССР, и то из лени), во-вторых, здесь очень показательно сочетание «историческая Россия». Никому не придёт в голову сказать «исторический Китай» или «историческая Швейцария», поскольку любому ясно, что никакого иного Китая и Швейцарии, помимо «исторических» (что́, в данном случае, означает это слово, никто из употребляющих его объяснить не удосуживается) не было и нет. А вот Россия, оказывается, бывает двух сортов, как мука в советском магазине – высшего («историческая») и «первого» (то есть, последнего) – нынешняя.

В основе этого мироощущения лежит одно из самых неприятных человеческих переживаний – чувство утраченного raison d’être. Я не имею в виду многочисленных сетевых историософов, которым, видимо, обличение действительности с, как им кажется, консервативных позиций, доставляет садо-мазохистское наслаждение. Их камлания, в сущности, столь же однообразны и неинтересны, как давно исчерпавшая себя риторика a la M-me Oulitskaïa, и так же напоминают «Бесов» Достоевского (там ведь их тоже много разных, и Шатов беснуется совсем не так, как, скажем Кириллов). Короче, не о них речь. Гораздо больнее задевают подобные рассуждения в устах человека, всем своим обликом олицетворяющего ровно то, утрату чего он оплакивает.
Я имею в виду прот. Георгия Митрофанова, чьё почти полуторачасовое интервью я послушал благодаря ссылке в ФБ Л.И.Блехера.К сожалению, среди русского священства мало найдётся людей, способных не только к пастырскому служению, но и к глубокому и выстраданному взгляду на действительность. Первое и главное, на мой взгляд, впечатление от этого интервью – вот говорит свободный человек. Свободный, самостоятельно и нетрафаретно мыслящий, смелый в оценках и не стесняющийся сказать «я не знаю» – последнее в наши дни встречается не чаще владения древнекитайским.
Тем горше услышать и от него, что «исторической России больше нет», что происходящее в стране уже не затрагивает его так глубоко как прежде, поскольку, в любом случае, речь идёт не о той стране, которую он воспринимал бы как родину в подлинном, не паспортном, смысле слова. Естественно, вопрос о Крыме («Чей Крым?») звучит на этом фоне примерно как вопрос врача в известном несмешном анекдоте – «Пропотел ли больной перед смертью?». Тем не менее, ответ на него он даёт, и ответ блестящий – в рамках предлагаемой концепции, разумеется: «Крым сдан» (из одной из последних телеграмм барона П.Н.Врангеля перед эвакуацией).

Мне бы не хотелось выступить в качестве дурного литературного критика: «Конечно, г-н N – великий писатель (глубокий философ, гениальный учёный и т. д.), но вот здесь он, в силу своей классовой ограниченности (скованности религиозными предрассудками, национальной предвзятости, духа времени и т. п.) ошибается; впрочем, это дело поправимое, сейчас я вам всё растолкую». Если о. Георгий пришёл к тем выводам, к которым пришёл, значит, имел для этого веские основания. Тем не менее, именно из уважения к нему, я не могу просто принять его точку зрения к сведению и более к ней не возвращаться (кстати, единственно правильная стратегия в 90% случаев), тем более, что, при всей своей внутренней противоречивости (о которой ниже), вопрос об исторической преемственности, по-моему, на сегодняшний день – из самых важных.

На мин. 1.22 о. Георгий говорит: «Теперь я понимаю, что, во-первых, историческая Россия – та - невосстановима, и не только потому что она прекрасна, а нынешняя ужасна (по сравнению с нею), но и потому что она была не столь прекрасна, как мне казалось, и многое в современной России, которая меня не очень вдохновляет своим состояним, на самом деле, коренится ещё в той России, как и в Московской Руси и так далее». Мне кажется, здесь налицо логическое противоречие: пресловутая «историческая Россия» невосстановима, а преемственность непоправимо нарушена – именно потому, что «…многое в современной России… коренится ещё в той России». Если бы я имел в виду показать несостоятельность позиции о. Георгия, этой логической ошибки было бы вполне достаточно; что называется, Q.E.D, проехали, можно не обращать внимания, и далее, как было сказано выше. Но проблема не в том, что мешающая мне концепция недостаточно корректно, в данном случае, аргументируется. Суть в том, чтобы понять её внутреннюю относительную оправданность и проверить, отражает ли она реальность более высокого порядка.

Может показаться, будто я противоречу самому себе, утверждая, что позиция о. Георгия внутренне оправданна и коренится едва ли не в самой чистой и свободной от идеологического шлака составляющей подлинного патриотизма – «любви к отеческим гробам». На самом деле, это не так, и противоречия здесь никакого нет. Суть же вот в чём: действительность может раздражать, не устраивать по разным причинам, даже угнетать – но хуже всего, когда она начинает оскорблять нравственное чувство. Когда это происходит, возникает болезненное желание «вырвать себе глаз». В нынешней российской действительности, независимо от всевозможных нестроений, как обусловленных объективно, так и созданных злонамеренно или по глупости, есть вещи, оскорбительные для чуткого человека. Если бы при этом они были чётко очерчены, и можно было бы себя им противопоставить, никакой трагедии в этом не было бы. Но трагедия – именно трагедия – есть, и заключается она в том, что кощунство разлито в эфире, перетекает из одних форм в другие, меняя по ходу дела идеологические обличья, но оставаясь кощунством. Ощущение непоправимой порочности нынешней России – к сожалению, отнюдь не прерогатива тех, кто только к нему и стремится, можно сказать, им живёт и наслаждается; оно возникает у всякого, кто сталкивается с нарастающей волной поклонения идолу государственной мощи, оправдывающего решительно всё, в чём психически нормальный человек не мог бы не усмотреть преступления.

Поскольку сегодня патриотизм стал ассоциироваться именно с холопским чванством в сочетании с пренебрежением к гекатомбам, если они, в конечном счёте, привели к созданию «великого государства» (неважно, что оно после этого и полувека не протянуло), то русский патриот, которого от этой адской смеси воротит, естественным образом приходит к выводу, что он и те, другие патриоты любят что-то совершенно разное. Остаётся лишь додумать эту мысль до конца (а это занятие, между прочим, всегда чревато тяжёлыми последствиями), и напрашивается вывод: «та» Россия и «эта» – не просто различны, это едва ли не антиподы.

Но, если бы всё дело было в чьих-то идеологических заскоках и порождаемого ими уныния, всё было бы не так плохо. Основная проблема в том, что у мотива «пала связь времён» есть и иная, гораздо более глубокая основа – острое ощущение невосполнимой потери и невозможности повернуть время вспять. Думаю, лучше, нежели это делает Адина Блады-Швайгер (1917-1993) в интервью Анке Групиньской (фрагменты которого я выкладывал здесь и здесь), мне не сформулировать:

...Тот (предвоенный, Д.Б.) мир для Вас – прошлое, которое не смешивается с настоящим?
Это прошлое, которое всё изменилоЯ говорила Вамя вышла из дому в июле 1942 года и больше не возвращаласьИ никогда, нигде не буду я у себя дома! Иногда только снится мне домНаверное, мы все бездомные.
Все, кто через это прошёл?
Да. Думаю, да. То, где мы теперь, то, где мы живёмвсё это только квартирыПонимаетеквартиры! Вы знаете, это забавно! У человека такое чувство, будто всё вокруг какое-то ненастоящее.
А то – настоящее.
Да. И не то, что было во время Войны. Тозначит, то, что было до Войны. Тот дом, та жизнь были настоящими. То было истинным. Вы знаете, даже смешно: когда долгие годы я жила в довольно стеснённых обстоятельствах это тоже казалось мне нереальным!
Это что касается довоенного времени. A Война, гетто, Умшлаг? Это реальность? Сформулирую вопрос иначе. Тот мир присутствует в этом, нынешнем мире? Или это два особых мира, разделённых чёткой линией?
Нет, всёпоследствие того. Тот мир присутствует в этом. Потому что, понимаете, если бы можно было вернутьсяВот тогда бы это могло быть перевёрнутой страницей! Но вернуться невозможно. To, что произошло, необратимо. Никогда уже не вернуться к пункту выхода. То есть, всё, что происходит сейчас, – последствие того, что было тогда. To, что здесь и сейчасв каком-то смысле ненастоящее, a ненастоящим оно стало из-за того, шло произошло тогда. Всё, всё иное. И всё это, вероятно, лишь суррогат того, что должно быть. Проще говоря, нет возврата к истинной жизни.
Думаю, почти у любого человека есть какие-то свои места или ситуации, в которых он чувствует себя хорошо, у себя, дома. A Вы?
Нет, нет. Бывало иногда, когда дети были маленькими, иногда с внуком, но всё это очень короткие мгновения. И Вы знаете, я не хочу сказать, что наша жизнь тогда кончиласьнет! Oна тогда просто совершенно изменилась, и нет возврата к тому, что было, и что должно быть… A теперь приходится жить в этом чужом мире.
Стало быть, неверно то, что Вы говорите в своей собственной книге, что «всё кануло во мраке истории» – это не так! Тогдашнее живёт в нынешнем, а не в истории…
Может, и так. Оно живёт во мне.
В Вас и ещё в некоторых людях. A раз так – значит, оно настоящее, оно присутствует в этом мире. <…>
Это разрыв. Ничто в Польше не осталось таким, как было, всё изменилось.
Вы говорите об изменениях вокруг, a я думаю, что гораздо важнее перемены в нас, в нашем мышлении о мире.
И вокруг нас, и в нас самих. Здесь был смешанный, богатый лес. Однажды пришёл дровосек и вырубил все берёзы. И лес уже больше не смешанный. А кроме всего прочего, смешанный лес имеет гораздо больше шансов на выживание, нежели лес однородный. Это совсем иная Польша, поверьте мне.

…Где бы кто из нас ни жил – в России ли, в Европе или ещё где-нибудь – нас буквально со всех сторон обступают свидетельства того, что не одна лишь Россия, а едва ли не весь мир в ХХ веке оказался безнадёжно изувечен и изгажен, причём ни покаяние, ни нравственное очищение, ни что бы то ни было, столь же возвышенное и, с христианской точки зрения, безусловно необходимое, не в состоянии вернуть того, что погибло безвозвратно. За чувством непреодолимого разрыва, увы, стоит жестокая реальность. Её жестокости ни в малой степени не противоречит то обстоятельство, что, по «объективным» критериям, вроде количества килокалорий на душу населения в день, средней продолжительности жизни, уровня детской и не только детской смертности и т. п., никогда ещё людям не жилось так хорошо, как теперь – и Россия в этом смысле не исключение. Но уныние по этому поводу я считаю не столько грехом, сколько непозволительной роскошью: подобно тому как человеку дана Богом страна рождения, и это его к чему-то обязывает, так и время рождения дано ему Им же, и это тоже требует определённого мужества и готовности принимать действительность, со всеми её постфактумами. Надежды же на «возрождение», на утрату которых сетует о. Георгий, на мой взгляд, не оказались тщетны лишь в данном случае, а утопичны по самой своей сути. Ещё никому и никогда не удавалось ничего «возродить», а если, как кажется, удавалось, то, как правило, ничего хорошего из этого не выходило. Романтическая утопия, черпающая вдохновение в прошлом, не столь порочна и уродлива, как утопия социалистическая, поскольку предмет её в меньшей степени определяется прихотью человеческого ума. Но реализация сколь угодно привлекательного возрожденческого проекта чревата, в лучшем случае, личной трагедией возродителей, в худшем же, большой кровью. Слава Богу, что нас не постигло ничего значительно более тяжкого, нежели разочарование.

Марек Эдельман (1919-2009)

Марек Эдельман – личность в высшей степени неординарная. В начале Войны, ещё до создания гетто, вступил в Бунд. В 1941-43 гг. служил посыльным в том же филиале госпиталя Берсонов и Бауманов, где работала Адина (Ирка) Блады-Швайгер. Эта работа давала ему возможность каждый день на законных основаниях выходить на арийскую сторону с кровью больных, взятой на анализ (лаборатории в гетто не было). Благодаря этой редкой привилегии, Эдельман смог связаться с польским подпольем, что впоследствии позволило спастись нескольким десяткам человек. После гибели Анелевича и большей части бойцов Еврейской Боевой Организации принял на себя командование оставшимися в живых и организовал выход на арийскую сторону. Часть из них ушла в партизаны, а остальные – в том числе сам Эдельман – остались в городе. В силу своей «плохой» внешности (в чём легко убедиться воочию)
Edelman_v_molodosti
он практически безвылазно просидел по конспиративным квартирам (в разговоре с А.Блады-Швайгер упомянут эпизод из её книги, когда она сопровождала его с одной квартиры на другую, когда первая «погорела» по доносу). В августе-сентябре 1944, вместе с другими остававшимися на тот момент в живых членами ЕБО участвовал в Варшавском восстании в составе Еврейского отряда Армии Людовой. После Войны, в отличие от большинства своих товарищей, остался в Польше, стал врачом. Не уехал и во время антисемитской компании 1968 года, хотя его жена с двумя детьми эмигрировала в Америку, а сам он лишился работы. В первой беседе с Анкой Групиньской (1985 г., они ещё на «Вы») он вспоминал об этом эпизоде в своём неподражаемом стиле:

Чем был важен 1968 год? Что с Вами тогда происходило?
Не был он важным, с чего ему быть важным? Коммунисты на всё способны. Выгнали меня с работы и всё.
Где Вы тогда работали?
В военном госпитале в Лодзи. То есть, собственно говоря, меня не выгнали, а попросту не пустили на работу. Вахтёр сказал, что больше я уже туда не могу войти. Меня не выгоняли, в том смысле, что никто со мной не говорил. Просто вахтёр не пропустил.
Как долго Вы оставались без работы?
Я вообще не был без работы. Пошёл в одну больницу, где коллега принял меня на ставку младшего ассистента. Потом оттуда меня снова выгнали, кажется, в 1970 году. А потом меня взяли в больницу, где я работаю сейчас. Моё отделение было создано ad personam, потому как тогда был большой бум, вмешательство сверху. У меня ведь тогда были ещё знакомые во власти – я знал Цыранкевича (Юзеф А. З. Цыранкевич глава польского правительства в 1947-52 и 1954-70 гг., Д.Б.), Раковского (Мечислав Ф. Раковский – последний 1-й секретарь ЦК ПОРП, Д.Б.), и они вступились за меня, сказали, мол, как можно такого важного еврея, который тут остался, выпереть с работы. Уволили кого-то другого, а мне выделили эти двадцать пять коек. И так уже больше десяти лет я работаю исполняющим обязанности ординатора. Но это неважно. Это мелочи, даже в деньгах я потерял каких-то двести злотых.

Вообще, Эдельман был колоритнейшей личностью. Терпеть не мог журналистов и с некоторой даже нарочитостью лепил им в глаза всё, что думает о них самих, об их вопросах (которых иначе как bzdury не характеризовал), о католической Церкви и обо всём прочем. Примерно с тою же слоновьей деликатностью он высказывался о сионизме, Израиле и мировой политике, отчего в Израиле был персоной нон грата, и его роль в восстании всячески затушёвывалась. В Польше он стал знаменит в 1977 году, с выходом книги Ханны Кралль «Опередить Господа Бога» (кстати, она переводилась на русский аж дважды). Тогда же его окончательно «полюбили» в Израиле, сочтя кощунственным эпизод, где он рассказывает, как мать Анелевича, торговавшая на базаре рыбой, давала сыну подкрашивать красным жабры не проданной за день рыбы, чтобы на следующий день сошла за свежую. Некоторое представление об его характере даёт фрагмент документального фильма, снятого одиннадцать лет назад польским телевидением:

(00.35.-00.57: "...Как может человек, который угнетён, избит, голоден умирает с голоду верить, будто этого Господь Бог хочет? Нет! Этого человек хочет, злой человек. Этот вид (видимо, биологический, Д.Б.) злой. И не мучьте меня вы такую чушь несёте, что слушать вас не могу")

Окончание следует

Ciągle po kole. О героизме и не только

Этот пост (вернее, те, что за ним воспоследуют) я должен был написать пару лет назад, когда прочёл книгу Анки Групиньской Ciągle po kole. Rozmowy z żołnierzami getta warszawskiego (Вечно по кругу. Беседы с бойцами Варшавского гетто). Выдержки из неё мне до этого попадались в безобразном переводе, о качестве которого можно судить по самому названию: «Ciągle po kole» там было переведено как «Вокруг да около»(!) Эта книга – сборник интервью, взятых в разное время у немногих выживших участников восстания в Варшавском гетто 19.04-16.05.1943. Собственно, «интервью» назвать их язык не поворачивается, это именно беседы – очень разные и с очень разными во многих отношениях людьми, связанными друг с другом лишь опытом выживания и сопротивления в немыслимых условиях.

Я сразу решил привести несколько выдержек из этой книги, которая вряд ли когда-нибудь будет переведена на русский, притом что документальная и человеческая ценность её колоссальна – в этом отношении она резко отличается от огромной массы сопоставимой по тематике литературы. Но очень быстро я понял, что не готов отдать значительную часть времени этой работе – а отобрать и «склеить» фрагменты бесед, так чтобы не испортить исходный текст – тоже работа, хотя и не идущая ни в какое сравнение даже с одним подобным разговором.

Сподвигли меня на это дело два поста Л.И.Блехера –
этот и, особенно, этот. Честно говоря, меня не слишком вдохновляет подход А.В.Драбкина, ясно и недвусмысленно им описанный в начале передачи о танкистах. Кстати, начал я именно с неё и сразу испытал странное ощущение: говоря о ветеранах, с которыми ему пришлось общаться в рамках своего проекта, Драбкин производит впечатление исследователя, отчитывающегося перед аудиторией о результатах эксперимента: «Из десяти кроликов пять сдохло, у трёх изменился цвет шерсти, а у двух отвалились уши». Поэтому я ничуть не удивился (и даже ощутил некоторое самодовольство от собственной прозорливости), узнав, что А.В.Драбкин – действительно по образованию биолог. Многое, что называется, встало на свои места. Если попытаться выразить в двух словах общее впечатление, то я, безусловно, снимаю шляпу перед его титанической работой, но предписываемая им эмоциональная отстранённость, во-первых, отнюдь не всегда достижима, а во-вторых, как ни парадоксально, не дистиллирует, а полностью исключает понимание некоторых вещей.

Одним словом, я всё-таки решился воспроизвести несколько фрагментов книги Анки Групиньской, а именно, выдержки из разговоров с Симхой (Казиком) Ратайзером, Адиной (Инкой) Блады-Швайгер и Марком Эдельманом. Для тех, кто совсем не имеет представления о тех событиях, – вот основные пункты. В октябре 1940 года немецкие оккупационные власти согнали всех евреев Варшавы – в общей сложности до 400 000 человек – в специально отведённый для этих целей и обнесённый стеной до уровня второго этажа район города. В гетто царила неимоверная скученность (в среднем в квартире, рассчитанной на одну семью, жило десять), голод и эпидемии. В июле 1942 года (согласно решению Ванзейской конференции) немцы провели так называемую «большую акцию» – депортацию большей части обитателей гетто в лагеря смерти. После неё в гетто осталось примерно десять-пятнадцать процентов населения. В октябре на базе еврейских социалистических и лево-сионистских партий была создана Еврейская боевая организация (Żydowska Organizacija Bojowa, ŻOB), ставившая своей целью вооружённое восстание. С уже существовавшей правой группировкой Еврейский воинский союз (Żydowsi Związek Zbrojny, ŻZW) отношения у неё были крайне натянутые, и от совместных действий они отказались. Даже в сравнительно недавнем интервью (фрагмент из которого я собираюсь здесь поставить) второй – и последний – руководитель ŻOBа Марек Эдельман отзывается о ŻZW не иначе, как о «фашистах» и от разговора о них всячески уклоняется...

По иронии судьбы, последним из уцелевших бойцов ŻOB
а удалось уйти на арийскую сторону именно благодаря подкопу на Мурановской, сделанному людьми из ŻZW. 19 апреля 1943 года произошло восстание, начало которому было, фактически, положили сами немцы, поскольку именно в этот день началась операция по окончательной ликвидации гетто. В начале мая они начали планомерно выжигать подвалы, в которых скрывались немногие уцелевшие. Штаб ŻOBа, находившийся к этому времени в подвале на улице Милая 18 (этот адрес потом часто упоминается в книге), возглавлял Мордехай Анелевич. Вместе с группой бойцов (сколько их всего было, сказать трудно, что-то в районе пары десятков) он покончил с собой, и это коллективное самоубийство стало началом легенды о восстании, впоследствии превратившейся в предмет поклонения и едва ли не лейтмотив военно-патриотического воспитания в Израиле (да-да, такая вещь, как «военно-патриотическое воспитание», не имеет чётких идеологических границ). Фраза из предсмертного послания Анелевича «Погиб народ, погибли и его солдаты» стала символом еврейского героизма.
Польское подполье тоже по достоинству оценило этот жест; впрочем, мёртвые евреи  традиционно котируются у поляков гораздо выше живых. Менее возвышенно настроенный, прагматичный и очень любивший жизнь (причём не только свою собственную) Марек Эдельман решил вывести оставшихся на арийскую сторону.

Продолжение следует.

А.В.Рощин цитирует Л.А.Радзиховского

У Путина нет идей - вообще никаких. И никогда не было. У Ленина были идеи, у Гитлера были идеи, у Сталина были идеи, у Черчилля были идеи, у президента Обамы были идеи. У Путина идей нет.

Что там дальше - совершенно не существенно; при перечислении типа "Юлий Цезарь умер, Шекспир умер, Наполеон умер..." естественным образом ожидается "...и я тоже плохо себя чувствую". В данном случае, напряжение достигло бы кульминации, если бы оказалось, что и у Путина какие-никакие идейки имеются. Но нет! Вот счастье-то!!! У Ленина были, у Гитлера там, у Сталина - а у него нет. Можно вздохнуть с облегчением.

Не тут-то было. Как в оригинальном тексте, так и, ещё в большей степени, в обсуждении, логика совсем иная. В конечном счёте, сводящаяся к тому, что Путин гад. Ну, и до кучи - кретин.

Меня, впрочем, достал не исходный текст (по-моему, попросту глупый), а обсуждение у sapojnikа. В какой-то момент ловишь себя на отчётливом ощущении мерзости. Не просто глупости, пошлости, занудства - а именно мерзости. И не оттого что "за державу обидно": во-первых, ВВП ещё не "держава", во-вторых, от державы особо не убудет, если какой-нибудь популярный блогер о ней выскажется. Но с таким мнением о президенте, как почти у всех, отметившихся в комментариях к посту sapojnikа, надо либо идти в партизаны, либо помалкивать, сгорая от сознания собственной трусости. Хронический же словесный понос, ставший визитной карточкой, призванием и образом жизни целого слоя общества, - просто куча дерьма. И последние года три-четыре (точка отсчёта, думаю, всем понятна) у меня это ощущение нарастает; такое впечатление, что по обе стороны стенки происходит интенсивная дефекация, вытеснившая или заменившая все прочие процессы.