Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

Симха (Казик) Ратайзер (1924-2018)

Первый пост – фрагмент интервью с Казиком Ратайзером (1924-2018).
Ratajzer_17
Судя по руинам на заднем плане, фотография 1944 или 1945 года

Этому человеку удалось немыслимое: пробраться по вырытому
«еврейскими фашистами» из ŻZW подкопу на другую сторону стены, уйти от банды так называемых «шмальцовников» – уголовников, промышлявших выдачей или шантажом беглецов из гетто, дойти до конспиративной квартиры на арийской стороне (адрес был только у его напарника, отказавшегося возвращаться в гетто, но впоследствии погибшего, кажется, в Варшавском восстании), мобилизовать все свои довоенные связи, выйти на знакомого польского полицейского, установить через него и людей из Гвардии Людовой связь с «королём шмальцовнков» (нечто вроде вора в законе), а через «короля» – с проходчиками канализационных каналов, вернуться вместе с ними в гетто и вывести тех, кто был ещё жив. Ему было тогда девятнадцать лет. Три с половиной месяца назад его не стало.
Ratajzer

…Знаешь, несколько лет назад я был в Варшаве с группой нашей молодёжи (речь о ежегодных экскурсиях израильских школьников по местам уничтожения евреев в Польше, Д.Б.). Мы шли по дороге к Умшлагплац (Умшлагплац – площадь в Варшавском гетто, где проводилась селекция перед отправлением поездов в Треблинку, Д.Б.), и эта их вожатая говорит, это, мол, «Путь Героев». «Каких героев?! – закричал я. – Какой героизм? O чём ты говоришь? Мы что, победили? Или я смог защитить своих родных в гетто? Смог я вообще хоть кого-то защитить? Ещё одно подобное геройство, и ни одного еврея в живых не останется…»

Но ведь ты спасал людей. Ты – больше, чем кто-либо другой. Буквально – вывел из гетто несколько десятков человек.
Знаешь, а может, если бы мы думали об этом, а не о восстании, может, тогда бы мы смогли вывести сотни? А что, если это было возможно?! Для чести, для истории… Для чести и истории надо иметь родину, танки, а может, ещё и атомную бомбу!

Стало быть, не было в гетто героев?
Слушай, я бы с такой лёгкостью этого всего так не называл. Я считаю, что можно говорить о человеческих поступках и поведении, о долге перед близкими и другими людьми. Можешь называть их товарищами по оружию, как хочешь; я этого определения не люблю. Если бы я мог для них что-то сделать, то был готов на всё. Я не знал, что смогу выйти на другую сторону, что смогу вернуться в гетто. Это было одно большое безумие – выйти и вернуться по собственной воле.

И это нельзя назвать героизмом?
Как хочешь, так и называй. Я отдавал себе отчёт, что люди меня ждут, доверяют и надеются на меня. Как я мог их подвести?

Так как ты назовёшь то, что тобою двигало? Дружба? Лояльность? Чувство ответственности?
Всё вместе. И лишь в последнюю очередь я бы назвал это героизмом. Но, пожалуй, не так уж много найдётся таких, кто спешил бы назвать нас героями. По крайней мере, здесь. Государство Израиль до сего дня не наградило ни одного участника восстания в гетто или партизанского движения.

Что это значит?
Это значит, что они тоже не относятся к нам как к героям.
Но это уже другая история.
Да. Это другая история.
<...>

…Я часто ездил к Антеку (Ицхак Цукерман, координатор деятельности Еврейской боевой организации на арийской стороне. Непосредственного участия в восстании не принимал, но те, кому удалось выйти из гетто, выжили благодаря ему и его связям с польским подпольем. Д.Б.). Пока Цивья (Любеткина, жена Цукермана, «Целина». Автор кошмарной книги воспоминаний о восстании, написанной в духе газеты «Красная звезда», Д.Б.) была жива, и позже, после её смерти. У меня всегда была проблема, брать ли с собой бутылку. Но всякий раз я думал – он так и так где-нибудь найдёт, ну я и вёз. После смерти Цивьи Антек постоянно о ней вспоминал. Много о ней говорил. А я слушал и не задавал вопросов. Возможно, понимание того, что произошло тогда в гетто, пришло ко мне слишком поздно. Возможно. Но иначе и быть не могло. Я не хотел об этом говорить и не говорил долгие годы.

А почему ты не хотел об этом говорить?
Наверное, большое влияние оказала на это здешняя действительность. Когда я приехал в Палестину в 1946 году, мне некогда было задумываться о прежних делах. В 1947 году я был уже мобилизован и вскоре уже участвовал в Войне за Независимость. Кроме того, люди относились к нам, иммигрантам из Европы, с некоторым подозрением. А может, это я был мнителен. Испытывал такое чувство, будто они смотрят на нас и думают, что, раз мы спаслись, то наверняка что-то с нами было не в порядке. Потому что те, кто был «в порядке», погибли, их нет. Спустя очень короткое время сменил себе паспорт. Когда меня спрашивали, откуда я, отвечал: «Из Петах-Тиквы». Почему из Петах-Тиквы? Потому что те, что жили в Петах-Тикве, плохо знали иврит. Говорили на идиш и других языках, на иврите меньше всего. Вот я и говорил «из Петах-Тиквы», чтобы никто меня ни о чём не спрашивал, а мне не приходилось отвечать, откуда, как и почему. <...>

Цитата из твоей книжки: „Лишь тогда, когда в гетто уже мало кого осталось, все поняли, – жаль только, что так поздно, – что люди из Еврейской Боевой Организации  – не враги своему народу”.
Большинство людей в гетто считало, что всякое сопротивление приведёт к окончательной ликвидации. Долго не верили, что немцы поставили себе целью истребить еврейство Польши или даже всей Европы. И поэтому они полагали, что подпольная деятельность навлечёт на нас беду. Перемена происходила постепенно. Ты знаешь, я сегодня ставлю перед собой очень трудный вопрос и не нахожу на него ясного ответа. Тогда я вообще об этом не задумывался. Недавно попробовал поговорить об этом с Марком (Эдельманом, Д.Б.). Вопрос такой: кто нам дал право решать судьбу других? Может, кому-то удалось бы спастись, если бы в гетто не было восстания.

Означает ли это, что сегодня ты не имеешь однозначного ответа на вопрос, какая позиция была на тот момент правильной?
Нет, у меня нет такого ответа. Я знаю, что мы, тогда, принимали в расчёт только свою позицию. Но, спрашивается, имели ли мы моральное право принимать решения за других? Знаешь, это ведь не то же самое, как если у тебя есть Сейм или Кнессет, и представители общества решают от имени других, что надо идти на войну. А здесь? Мы были самозванцами, долгое время действовавшими вопреки воле большинства. Ну и что ты на это скажешь?

Я мыслю как-то проще, и вряд ли бы стала бы здесь задаваться вопросом о моральном праве. Но понимаю, когда его ставишь ты. Мой ответ однозначен – да. Думаю, что решение оказать сопротивление было декларацией ответственности за себя и за других.
Для меня это не столь очевидно. Я бы хотел, чтобы мы смогли об этом задуматься. А кроме того, должен тебе сказать, что не мыслил тогда в таких категориях. Я думал о себе и о том, как умру. Не хотел задохнуться в газовой камере. Легче умереть в бою – попросту быстрее. Все эти фразы: восстание было для истории, для народа, еврейской чести и так далее – мало меня убеждают. Все эти красивые слова хороши для учёных. Кто об этом тогда думал? Знаешь, позже здесь, в Израиле, говорили – какое счастье, что подняли это восстание, потому что иначе-то что? Какой бы это был позор для еврейского народа! Если бы я тогда знал, что они будут нести такую чушь, я бы этого всего не делал!! Я считаю, что важнее всего человеческая жизнь, а не честь и всё прочее. Пойми меня правильно. Я не говорю: «человеческая жизнь любой ценой». Нет. Я не имею в виду ситуаций, когда человек совершает подлость, чтобы выжить. Я ставлю только один-единственный вопрос: какое мы имели право решать за других? Но никто не хочет об этом задуматься. Всем это кажется таким очевидным…

Ciągle po kole. О героизме и не только

Этот пост (вернее, те, что за ним воспоследуют) я должен был написать пару лет назад, когда прочёл книгу Анки Групиньской Ciągle po kole. Rozmowy z żołnierzami getta warszawskiego (Вечно по кругу. Беседы с бойцами Варшавского гетто). Выдержки из неё мне до этого попадались в безобразном переводе, о качестве которого можно судить по самому названию: «Ciągle po kole» там было переведено как «Вокруг да около»(!) Эта книга – сборник интервью, взятых в разное время у немногих выживших участников восстания в Варшавском гетто 19.04-16.05.1943. Собственно, «интервью» назвать их язык не поворачивается, это именно беседы – очень разные и с очень разными во многих отношениях людьми, связанными друг с другом лишь опытом выживания и сопротивления в немыслимых условиях.

Я сразу решил привести несколько выдержек из этой книги, которая вряд ли когда-нибудь будет переведена на русский, притом что документальная и человеческая ценность её колоссальна – в этом отношении она резко отличается от огромной массы сопоставимой по тематике литературы. Но очень быстро я понял, что не готов отдать значительную часть времени этой работе – а отобрать и «склеить» фрагменты бесед, так чтобы не испортить исходный текст – тоже работа, хотя и не идущая ни в какое сравнение даже с одним подобным разговором.

Сподвигли меня на это дело два поста Л.И.Блехера –
этот и, особенно, этот. Честно говоря, меня не слишком вдохновляет подход А.В.Драбкина, ясно и недвусмысленно им описанный в начале передачи о танкистах. Кстати, начал я именно с неё и сразу испытал странное ощущение: говоря о ветеранах, с которыми ему пришлось общаться в рамках своего проекта, Драбкин производит впечатление исследователя, отчитывающегося перед аудиторией о результатах эксперимента: «Из десяти кроликов пять сдохло, у трёх изменился цвет шерсти, а у двух отвалились уши». Поэтому я ничуть не удивился (и даже ощутил некоторое самодовольство от собственной прозорливости), узнав, что А.В.Драбкин – действительно по образованию биолог. Многое, что называется, встало на свои места. Если попытаться выразить в двух словах общее впечатление, то я, безусловно, снимаю шляпу перед его титанической работой, но предписываемая им эмоциональная отстранённость, во-первых, отнюдь не всегда достижима, а во-вторых, как ни парадоксально, не дистиллирует, а полностью исключает понимание некоторых вещей.

Одним словом, я всё-таки решился воспроизвести несколько фрагментов книги Анки Групиньской, а именно, выдержки из разговоров с Симхой (Казиком) Ратайзером, Адиной (Инкой) Блады-Швайгер и Марком Эдельманом. Для тех, кто совсем не имеет представления о тех событиях, – вот основные пункты. В октябре 1940 года немецкие оккупационные власти согнали всех евреев Варшавы – в общей сложности до 400 000 человек – в специально отведённый для этих целей и обнесённый стеной до уровня второго этажа район города. В гетто царила неимоверная скученность (в среднем в квартире, рассчитанной на одну семью, жило десять), голод и эпидемии. В июле 1942 года (согласно решению Ванзейской конференции) немцы провели так называемую «большую акцию» – депортацию большей части обитателей гетто в лагеря смерти. После неё в гетто осталось примерно десять-пятнадцать процентов населения. В октябре на базе еврейских социалистических и лево-сионистских партий была создана Еврейская боевая организация (Żydowska Organizacija Bojowa, ŻOB), ставившая своей целью вооружённое восстание. С уже существовавшей правой группировкой Еврейский воинский союз (Żydowsi Związek Zbrojny, ŻZW) отношения у неё были крайне натянутые, и от совместных действий они отказались. Даже в сравнительно недавнем интервью (фрагмент из которого я собираюсь здесь поставить) второй – и последний – руководитель ŻOBа Марек Эдельман отзывается о ŻZW не иначе, как о «фашистах» и от разговора о них всячески уклоняется...

По иронии судьбы, последним из уцелевших бойцов ŻOB
а удалось уйти на арийскую сторону именно благодаря подкопу на Мурановской, сделанному людьми из ŻZW. 19 апреля 1943 года произошло восстание, начало которому было, фактически, положили сами немцы, поскольку именно в этот день началась операция по окончательной ликвидации гетто. В начале мая они начали планомерно выжигать подвалы, в которых скрывались немногие уцелевшие. Штаб ŻOBа, находившийся к этому времени в подвале на улице Милая 18 (этот адрес потом часто упоминается в книге), возглавлял Мордехай Анелевич. Вместе с группой бойцов (сколько их всего было, сказать трудно, что-то в районе пары десятков) он покончил с собой, и это коллективное самоубийство стало началом легенды о восстании, впоследствии превратившейся в предмет поклонения и едва ли не лейтмотив военно-патриотического воспитания в Израиле (да-да, такая вещь, как «военно-патриотическое воспитание», не имеет чётких идеологических границ). Фраза из предсмертного послания Анелевича «Погиб народ, погибли и его солдаты» стала символом еврейского героизма.
Польское подполье тоже по достоинству оценило этот жест; впрочем, мёртвые евреи  традиционно котируются у поляков гораздо выше живых. Менее возвышенно настроенный, прагматичный и очень любивший жизнь (причём не только свою собственную) Марек Эдельман решил вывести оставшихся на арийскую сторону.

Продолжение следует.

(no subject)

(no subject)


Н.БОЛТЯНСКАЯ: А скажите, пожалуйста, уже после того, как восстание закончилось, уже после того, как закончилась война, были ли попытки официальной Варшавы как-то оглянуться назад на свою историю? Что мы сделали не так?

А.НОСКОВА: Которого времени?

Н.БОЛТЯНСКАЯ: А какого-нибудь. Я все переживаю, знаете как? Я все за евреев переживаю. Потому что поэт Александр Аронов писал о том, что когда горело гетто, поляки говорили «Клопы горят». Ну?

А.НОСКОВА: Стоп. У поляков... Вы знаете что? Ну вот есть такое мнение, что поляки – антисемиты, ну, есть такое мнение.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Все?

А.НОСКОВА: Ну, я не знаю, все или не все.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Все до одного?

А.НОСКОВА: Нет, конечно, нет. Я на своем пути не встречала таких. Вот таких. Понимаете? Ну, а Едвабне, 1941-й год, о чем он говорит? А разве погром еврейский в Кельцах в 1946-м году. Сначала это вешали на нас. Сейчас Институт национальной памяти, судебное производство, расследование – нет, это был взрыв толпы на сплетню, понимаете? Что касается ситуации евреев во время войны.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Нет. Меня интересует даже не ситуация евреев во время войны.

А.НОСКОВА: Отношение поляков.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: И не отношение. Меня интересует: началось восстание, чего ж не поддержали-то? Ну почему?

А.НОСКОВА: А вот после, а вот после-то началась так называемая акция Жегота.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Что это?

А.НОСКОВА: Это акция помощи евреям, в которую включились поляки. Они увидели перспективы, понимаете? Я знала 2-х историков, которые были тогда детьми и которых спасли поляки – это дети были. Я говорю, вот на моем пути этого не было, я никогда не встречалась с проявлениями такими. Хотя, история польского еврейства для поляков важная часть их науки
...............................................

У меня вопрос - кто-нибудь что-нибудь в состоянии понять из этого потока сознания? Я уже не говорю о фактических ошибках - организация (не "акция") "Жегота" (Rada Pomocy Żydomбыла основана не в 1943 ("после восстания в гетто"), а в 42-м, причём на базе ранее существовавшего "Временного Комитета Помощи Евреям" (Tymczasowy Komitet Pomocy Żydom).

Часть этой беседы я вчера услышал краем уха по телевизору и сегодня зашёл на сайт "Эха", чтобы понять, о чём речь. На фоне нынешней антипольской истерии (см., например, http://alyulka.livejournal.com/461954.html) надеялся на что-то осмысленное. Увы.

Забавно

Только что обнаружил, что среди незначительных поправок к моему тексту в РЖ есть такая: у меня было "главный проспект Тбилиси", в опубликованном варианте - "проспект Руставели". Вот что значит считать других дурее себя! У меня поначалу и был "проспект Руставели", но я рассудил, что кто-то может и не знать, что это - суть Тбилиси, что для Тбилиси это больше, нежели Тверская для Москвы. Оказалось - все всё знают, помнят и, видимо, решили, что это я козёл. Вперёд наука.