Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Об особенностях траектории полёта снарядов

Почему Тбилиси занимает проазербайджанскую позицию? Потому, что боевые действия армян угрожают безопасности Грузии? Обострение военных действий может привести к прилету карабахских снарядов по трубопроводам, идущим из Азербайджана через Грузию в Турцию и Европу.

Похоже, скоро Европу ожидает град карабахских снарядов, прилетающих по газопроводам (сколько их, кстати? Я слышал только об одном) из Азербайджана. Я правильно понимаю? Как говорил персонаж одной старой пьесы, "если я неправильно понимаю, пусть старшие товарищи меня поправят". 

Марек Эдельман (1919-2009). Второе интервью (вторая часть)

Эдельман
Помнишь Мейлоха Перельмана?
Разумеется.
Раненый Мейлох просил оставить ему оружие, чтобы он мог спастись от гибели в огне. А Анелевич приказал этот пистолет у него забрать, чтобы не тратить оружия попусту. Так Маша (Маша Глайтман-Путермильх, 1924-2007, Д.Б.) рассказывает.
А Маша ненавидела тех сионистов. Больше всего ненавидела Анелевича. Но это правда – то, что она говорит.
Правда ли, что они могли его оттуда вызволить?
Если бы это был «шомер» (член молодёжной левосионистской организации «Ха-Шомер ха-цаир», Д.Б.), то они бы его оттуда достали, как говорит Маша. Хотя я  оставлял под завалами не только шомеров, бундовцев тоже… Но в той ситуации – не могу тебе точно сказать. Вообще, там творились странные дела, на той Милой 18.
Кто знает, что там творилось?
Я знаю. Знало ещё десятка полтора людей, что оттуда выбрались.
Вы их нашли под лестницей?
Под дверьми. А впрочем, не всё ли равно, что за разница?!
Хочешь сказать что-нибудь о том, что делалось на Милой 18?
Нет, не скажу.
А когда-нибудь потом скажешь?
Нет! Об этом не говорят.
Нет ли в этом чего-то такого, из чего можно было бы извлечь урок?
Нет. Знаешь, это была такая ситуация… Нет, не надо дурно говорить о людях, которых больше нет. Ни к чему это.
Разве нельзя оправдать всего, что угодно, реальностью, в которой они жили?
Нельзя.
Ты же сам мне когда-то говорил, что там была иная мораль.
Но это совсем другое!
По каким критериям ты оцениваешь ту ситуацию?
По тогдашним. По сегодняшним критериям – там всё было в порядке. Говорится же: «погиб народ, погибли и его солдаты».
Да. Без самоубийства на Милой всей сионистской интерпретации восстания…
…не существовало бы.
Вот именно.
И в этом их беда, так, между нами. Но не стоит об этом говорить. А кроме всего прочего – это неправда, что сионисты тогда представляли собой какую-то формацию. Политической группой они, в сущности, не были. Они были солдатами, харцерами, людьми, друзьями и так далее. Не было всех этих различий между нами. Потом возникли. Но это уже другое дело. Когда есть свобода, всё становится иначе...
<…>

Расскажи что-нибудь хорошее об Анелевиче. Чтобы, может, хоть отчасти уравновесить тот образ с подкрашенными жабрами.
Но в этом не было ничего дурного!
Ну ты же хорошо знаешь, что многие были к тебе за это в претензии. Лишь некоторые восприняли твой рассказ как такой человеческий, непатетичный штрих.
Ну именно. Это был такой голодный дом, и мама хотела заработать на хлеб, вот и красила эти жабры.
Тем не менее, ты задел патриотические, национальные и какие-то ещё чувства.
А что? Жабры красить запрещено?
Так расскажи теперь что-нибудь другое об Анелевиче. Ты хорошо его знал?
Я знал его полгода. С ноября по май. Был с ним каждый день.
Он тебе нравился?
…Не помню… Не помню! Мы действовали по-разному. Он был непредсказуем. Мы с Антком были по одну сторону. А Анелевич с тем, другим… как, бишь, его звали?
Хирш Берлиньский?
…с Берлиньским были по другую.
В чём состояла их непредсказуемость?
Ну что Анелевич сделал? Вышел на улицу, застрелил веркшутца (охранник-надсмотрщик на предприятии, расположенном на территории гетто, как правило, украинец, Д.Б.), а за это убили двести пятьдесят или триста человек. Он убил этого веркшутца утром, забрал его револьвер, а в четвёртом или третьем часу пополудни приехали немцы и всю улицу, всех поубивали. Он был непредсказуем. Потому что ни разу не пережил акции (депортации, Д.Б.). Приехал из Бендзина в Варшаву, и ему казалось, что он может не знамо что. После истории с веркшутцем Координационный комитет хотел снять его с должности.
Когда это происходило?
В марте или апреле. Но Анелевич был очень боевой, умный. Настолько, что не мог правильно оценить ситуацию.
Анелевич бросался с голыми руками на немцев.
Ну да, именно. Говорю же, он был бешеный.
И не дал скрутить себя и увести на Умшлагплац?
Да, это было 19 января.
<…>

Марк... Господь Бог был к тебе милостивее, нежели к другим?
Не знаю, заслуга ли это Господа Бога, но знаешь что: это всё – одно. Второе вытекает из первого, а третье из второго. Надо иметь каплю отваги, чтобы сделать что-то вопреки. И там, и тут я делал одно и то же, всегда вопреки. Надо было переубедить людей, чтобы они с тобой пошли. И это удалось. Но я тоже совершал ошибки.
Какие?
Неправильно оценивал возможности человека. Переоценивал.
Тогда, во время восстания?
Оставь меня в в покое, в восстании ты ничего не понимаешь.
Кто-нибудь из нас, кто-то, кто там не был, может понять?
Иногда те, что не задают вопросов, а просто слушают – понимают. А ты хочешь знать больше. А больше знать невозможно. Потому что это не так, что, мол, если ты хочешь что-то узнать, то я должен тебе рассказать. Я вообще не хочу уже ничего рассказывать. Я не в состоянии и не хочу говорить обо всём.
Однако вопрос касается тех дел, о которых ты говорить согласен, а я, как и другие – пытаясь постичь суть дела, ходим кругами и по-прежнему остаёмся так же далеки от понимания.
Знаешь, была бы ты моей любовницей, лежала со мной в постели и слушала, что я говорю, – может, было бы иначе. Потому что, чтобы что-то понять, надо быть очень близким человеком. А ты – журналистка, которая хочет чего-то добиться от противного еврея.
Ты общаешься с десятками журналистов…
Ну так и они ничего не поняли.
А зачем же ты со всеми нами говоришь? Зачем постоянно отвечаешь на одни и те же вопросы?
А мне что, жалко?! Сидит тут какая-нибудь баба или парень и болтает, болтает, болтает. А я? Я их не обманываю. Разве я тебя обманывал?
Я вот думаю, и правда, зачем ты это делаешь?
Видишь, какой я доступный. Говорю так, что всем кажется, будто они понимают.
А ты говоришь полуправду?
Нет, всю правду, только не до конца. Ты не можешь всего понять. Ни ты, ни они. И у меня ни к кому нет никаких претензий. Невозможно чужому человеку всего этого рассказать.
Наверное, дело не только в чуждости или близости, но и во времени. Я из мира, возникшего пятьюдесятью годами позже…
Это и то, и другое.
Скажи, Марк, за все эти годы после гетто ты встречал кого-нибудь, кто не был там и…
…да, да, да…
…и не пережил того, что пережил ты…
…да, да, да…
…а контакт, тем не менее, был стопроцентный…
…да, да, да…
…и не было никаких барьеров…
Ну да! Прекрасная девушка. И страстная, страстная во всём. Она меня толкала, потому что мне уже не хотелось. Это была самоотдача. Полная вовлечённость в чужую жизнь. А ты не сопричастна. Ты хочешь книжку написать. Понимаешь, что говорю?
Отчасти да, но не совсем.
Вот именно. Потому что надо уметь целиком довериться тому, другому. И тогда делаются гениальные вещи.
Ты о любви говоришь.
Нет, не о любви. Да, о любви. О разных делах говорю. Не только о гетто. Обо всём. Надо уметь ещё раз вскочить на крышу. Всегда. Если бы не она и ещё не две девушки, то я бы всего этого не сделал. Они меня толкали: дальше, дальше! Они смогли вчувствоваться в мою жизнь, как я сам. Лежит себе тут какой-то тип и помирает. Они хотят его спасти. Но тогда нужна полная самоотдача. А это – всегда риск. Риск, которого такие двадцатипятилетние девушки не могли на себя взять. Потребовали бы пистолетов. Я не боялся самоотдачи, а они меня поддержали. И через год, полгода оставались такими же. И мы уже были вместе. Потому что это всё – одно и то же. Этот один сегодня – то же, что те четыреста тысяч тогда. А ты не в состоянии во всё это вникнуть, в меня вникнуть. Потому что не хочешь.
Действительно, я не в состоянии… Ты уже сильно устал?
Нет. Могу и помереть…

Марек Эдельман (1919-2009). Второе интервью (первая часть)

Второе интервью – очень длинное, и мне стоило большого труда выбрать фрагменты для перевода. Хотелось ещё и ещё, но пост получился бы безразмерным, а сегодня длинных текстов не любят. Так что ограничусь пока только парой отрывков; может быть, осенью, когда Эдельману исполнится сто лет, добавлю ещё.

Edelman
Свой первый визит в Израиль в пятидесятые годы ты сократил на несколько дней. Почему?
Потому что мне Антек заморочил голову. Взял меня в трёхдневную поездку по стране. Мы объездили всё: Мёртвое море, пустыню и так далее. Мне там очень понравилось. Вернулись в киббуц, и он меня спрашивает: «Ну и как?». «Прекрасно», – говорю. «Но что тебе больше всего понравилось?» Ну, я и говорю: «Пейзажи, природа». «А ты не видишь этих фабрик?» – «В Польше больше». «Но эти фабрики построили евреи!» – «Ну и что?» И так, слово за слово, он мне и говорит: «Ты обязан здесь остаться!». «Поцелуй меня в жопу!», – сказал я ему и хлопнул дверью. На следующий день Антек приехал в аэропорт, хотел мне дать с собой шоколаду, а я шоколада не люблю. «Отстань», – говорю.
Я слышала, что, когда тебя чуть не сожрали за те жабры, что Анелевич раскрашивал, Антек очень тебя защищал.
Ну-у, в этом-то деле он просто обязан был меня защищать – это же он мне о них и рассказал.
Послушай, пожалуйста, цитату из Бен Гуриона: «Не хотели нас слушать. Своею смертью саботировали сионистскую идею». И далее: «Трагедия, которую переживает европейское еврейство, в сущности, не моё дело». Что ты на это скажешь, Марек?
Бен Гурион был таким, знаешь, местечковым прохвостом. У него не было дара предвидения. Нет сомнения, что Бен Гуриону всё, что творилось здесь, было в определённом смысле на руку. Они тогда считали так: чем хуже здесь, у нас, тем лучше для них – там. Посуди сама, они сюда, в Польшу, не приезжали, денег не хотели нам прислать. Не хотели нам помочь.
Никогда не было никакой финансовой помощи из Палестины?
Никогда. Армия Крайова, польское правительство в изгнании – немножко помогали. A Шварцбарт (представитель сионистов в польском правительстве в изгнании, Д.Б.)? Сионист великий! Палец о палец не хотел ударить. Ему же Антек письмо написал: «Будем проклинать тебя и твоих детей до третьего колена». Прямо как в Библии написано. И ничего! Это письмо, насколько я помню, было написано в августе или сентябре 1943 на Комитетовой 4. Оно наверняка до него дошло. Я не уверен, что его не взял с собой Карский. А потом, когда Антек и Целина туда уехали… Сколько лет в Израиле доброго слова не было сказано о том, что здесь происходило? Говорилось так: «Мы – еврейский народ, потому что воюем с арабами. A они – дали себя вырезать». Собственно, и по сей день эти новые евреи себя только уважают. Отделились от еврейского народа из Европы и делают вид, будто могут создать собственную культуру. Вычеркнув из истории несколько прекрасных столетий.
Тебе очень этого жаль?
Я считаю, что какую-то часть этого можно было спасти, но они не хотели. И теперь пишут на языке без традиции, а о том, что имели, даже не вспоминают. Евреи были европейцами, а Израиль будет страной арабской культуры. Я против этого ничего не имею, но с еврейством у него нет ничего общего. Потому что еврейство было в Европе!
Интересно, что ты скажешь о книге Целины.
Представляю себе, что она могла написать.
Целина, например, пишет, что в гетто трудно было бы выжить, если бы не мысль о товарищах в Палестине.
Aaa, чушь! Кто в гетто думал о товарищах в Палестине?! Но я знаю, что она это говорила на съезде профсоюзов в 1946 или в 1947 году. И она должна была так говорить!
Книга Целины испонена пафоса.
Ну да, потому что она писала это для других. Но свою-то голову Целина имела.
Были ли Целина, Антек и другие такими горячими сионистами до всего этого? Или это отчасти была такая на скорую руку пришитая идеология?
Во время войны этот их сионизм не играл никакой роли. В 1939 Палестина была шансом убежища. Но, чтобы туда добраться, надо было иметь дело с Муссолини, как, к примеру, Гурский ребе. По правде говоря, все (наши) сионисты ненавидели Шварцбарта и палестинских сионистов. A потом, как приехали те «шлихим» (эмиссары из Палестины, организовывавшие массовый исход уцелевших европейских евреев, Д.Б.), то они попросту к тем прицепились. И Антек был здесь шефом, потому что имел контакты. Он помогал организовать ту «алию». <...>  Не помню, сколько долларов стоило, чтобы еврея пропустили тогда через границу.
Ты был удивлён их послевоенным сионистским воодушевлением?
Н-е-ет, мы вместе смеялись. Антек, между прочим, не так скоро уехал, только через три года. Целина уехала. Но ещё быстрее вернулась. Тут, вон на той кровати, спала три месяца. Беременная тогда была.
Как я поняла из разных твоих рассказов, ты отчасти чувствовал себя брошенным, одиноким, когда они в конце концов уехали.
Нигде я такого не говорил.
Нет, это моя интерпретация. Ты же писал, что не очень понимал, что с собой делать.
А ты думаешь, они понимали?! И потом в Израиле все оказались в тени – Антек, Целина и Казик [Ратайзер] тоже.
Но, наверное, Антек и Целина в своём киббуце были менее одиноки, нежели Казик в Иерусалиме?
Не знаю. Думаю, им всем пришлось несладко. Это не случайность. Это было следствием той же самой политики, что Израиль продемонстрировал во время войны: «мы – единая армия, только мы здесь чего-то стоим».
У Антека был комплекс «несостоявшегося повстанца»?
Так некоторые говорили, но это неправда.
Разве это возможно было на арийской стороне?
Он был там фирмой.
Он не должен был сильнее бояться, потому что «был похож на…»?
С чего это вдруг?! Антек выглядел как сто гоев. Настоящий польский шляхтич. Шнапс гетрункен и все немцы целовали ему ручки. Он имел стопроцентную внешность. И был абсолютно уверен в себе.
Cukierman
Ицхак (Антек) Цукерман (1915-1981)

И свободно ходил по улицам?
Совершенно свободно.
А ты?
Я нет. Потому что я жид.
Тебя мучило, что приходится постоянно сидеть взаперти?
Не-е, нет. Я ленивый.
Это теперь, но тогда-то ты наверняка не был ленивым.
Я всегда был ленивым. К примеру, когда взрывали тот бункер, я спал.
Ты так говоришь.
Это правда. Я бы сказал, если бы было иначе.
А проснулся ты когда?
Когда закончили.
А что ты делал между двумя восстаниями, если не мог помногу ходить?
В основном пил водку.
И у тебя была тогда девушка.
Да, прекрасная девушка.
Тебе было очень тяжело в таком заточении?
Не особенно. Я довольно «пластичен». Выходил иногда по вечерам. A кроме того, вокруг постоянно было какое-то движение, приходили люди. Не говоря уже о Каминьском (Александер Каминьский, 1903-1978, педагог и подпольщик, офицер Армии Крайовой и один из лидеров харцерства. Оказывал существенную помощь еврейскому подполью, Д.Б.) который приходил к Юрку [Грасбергу]. Вот кто был жид двухсотпроцентный!
Кто? Каминьский или Юрек?
Юрек, конечно. Каминьский, впрочем, тоже не был такой райн аришес гешефт.
Kaminski
Александер Каминьский

В этих разных схронах ты имел при себе оружие?
Да-а. Всегда. Мы все имели. Хотя, может, и не все, но я имел всегда.
У женщин тоже было оружие?
Не-е-ет. Что, женщины?! Зелёная Марыся [Люба Гависар] должна была иметь оружие или Ирка [Гельблюм], эта чокнутая?!
В том нашем разговоре пятнадцать лет назад ты произнёс такую острую антизраильскую фразу – что этот народ не имеет шансов в стомиллионном арабском море.
Потому что нет шансов при агрессивной политике Израиля!
Но ведь произошло одно принципиальное изменение – всё больше израильтян, не только элита, осознают, что для сосуществования в этих условиях компромисс неизбежен.
Пятьдесят лет этих местечковых политиков им на пользу не пошло. Но есть и другое, о чём я тогда говорил – нет шансов создать европейское еврейское государство, они арабизируются.
Это государство уже сегодня в значительной мере арабское.
Ну, а я о чём. Я о том и говорил. Но вполне ли им удалось и это арабское еврейское государство? Я не знаю. Это зависит от международных отношений, от американской политики, от исламского фундаментализма; есть вопрос Иерусалима и так далее. А между тем, это государство национальное, государство религиозное, где христианин – человек второго сорта, а мусульманин третьего. Это беда. После того, как здесь истребили три миллиона человек, они хотят доминировать, не считаясь с неевреями?! Светские поддаются давлению религиозных, а такое государство никому добра не принесёт.
<…>

Причуды транскриптов

Андрей Илларионов: Я имею в виду регулярные силы участвуют в боевых действиях, не   миротворческие силы.  Особенностью является то, что мы оказываемся важными участниками шиитской коалиции, соответственно, сирийского правительства Асада, иранского правительства, шиитского правительства в Багдаде, "Хезболлы", по сути дела хасидских (выд. мною, Д.Б.) группировок в Йемене и де-факто, чего мало кот ожидал, ИГИЛ, хотя он не является шиитским, но по факту, поскольку одной и той же целью у шиитской коалиции и у ИГИЛа сейчас является умеренная исламская оппозиция в Сирии, то де-факто мы являемся союзниками с ИГИЛом.

--------------------

Я специально прослушал соответствующий фрагмент интервью А.Н.Илларионова, и, хотя несёт он, разумеется, пургу пополам с трюизмами, хуситов с хасидами он не путал. А какая была бы картинка! Хизб аль-Любавич, Харакат аль-мукавама аль-хасидийя фун Менахем-Мендл Шнеерсон... Лепота.

Н.В.Валентинов, "Наследники Ленина". Приложение I: Встречи с Горьким (ещё одна цитата)

Странной чертой у него была слезоточивость, абсолютно не вяжущаяся с его общим характером, чуждым сентиментального или сострадательного нытья. Однажды, сидя у нас в Москве в 1915 г., он рассказывал, что русские солдаты принуждены были итти в атаку против немецких траншей, не имея особых ножниц, чтобы разрезать проволочные заграждения у траншей. Не берусь судить, так ли это в действительности происходило, могу только сказать, что Горький со свойственным ему талантом дал удручающую картину, как русские солдаты пытались перепрыгивать чрез проволочные заграждения и в них повисали. Горький рассказывал, и крупная слеза катилась из его правого глаза. Помню, на меня и на мою жену рассказ Горького произвел сильное впечатление. Он вытер слезу и молчал. И мы молчали. И после этого рассказа ни о чем говорить уже не хотелось. Дня через три после этого Горький снова был у нас. Мы были не одни. Были профессор Тарасевич и его брат. Так как тогда речь постоянно заходила о войне, Горький повторил свой рассказ, и снова слеза скатилась на его щеку. На обоих Тарасевичей и рассказ, и слеза, конечно, произвели большое впечатление. У меня и моей жены оно уже ослабело. Через три недели, приехав в Петербург, я был вечером у Горького. За ужином у стола сидело помимо семьи Горького человека четыре. Кроме Тихонова, не могу вспомнить кто. Горький опять рассказывал о солдатах, корчащихся перед смертью на проволочных немецких заграждениях, и опять появлялась слеза. Должен признаться, что на сей раз горьковское описание оставило у меня уже неприятный осадок.

Немецкие ватники

Ukraina
Из сегодняшнего материала на RT:

"Известный лидер украинских правых экстремистов Дмитрий Корчинский призвал к «крестовому походу против России», сообщает Deutsche Wirtschafts Nachrichten. «Я хочу возглавить крестовые походы против России. Наша цель – не только изгнание русских оккупантов, но и месть. Москва должна гореть», – заявил Корчинский. Как пишет немецкое издание, «православный христианин» Корчинский хочет создать «христианский Талибан»".

Я не поленился, сходил на сайт Deutsche Wirtschafts Nachrichten. Свидетельствую: смысл в передаче RT передан вполне адекватно, незначительные отступления от оригинала обусловлены адаптацией имбецильного стиля немецкой журналистики для нормального восприятия. Чего на сайте RT нет - это комментариев немецких читателей, а они, в известном смысле, интереснее самой статьи. Ничего нового из неё не вычитаешь - это для немцев украинские "rechte Freiwilligen-Milizen" сенсация, а для нас это позавчерашние новости - а вот реакция читателей интересна сама по себе, как грубый индикатор настроений в обществе. Поэтому статью я переводить не стал (всех желающих ужаснуться отсылаю на сайт RT), а комментарии читателей предлагаю всеобщему вниманию.Collapse )

Цена совести

groening_620x349
Меньше двух месяцев назад в журнале ystrek прочёл весьма необычный пост о счастливой судьбе молодого эсэсовца, "отличника боевой и политической подготовки", назначенного на службу в Освенцим, пришедшего в тихий ужас от увиденного и добившегося отправки добровольцем на Восточный фронт. По редкому стечению обстоятельств, порядочность, имевшая все шансы стоить ему жизни, в данном случае её спасла: "...его... крепко пропесочили ("Вам Рейх доверил ответственную задачу, важную для сохранения нашей нации, а вы хотите переложить её на чужие плечи?!"), морально макнули, и в итоге он оказался не в Ваффен-СС (как планировал), а в обычной пехотной части. И этого его спасло. Попав в советский плен под Минском, он был очень благодарен тем, кто его "прорабатывал": оказалось, что эсэсовцев, в том числе и из Ваффен-СС, в плен обычно не берут, но если они вдруг и оказываются в плену, среди своих же немецких земляков и Volksgenossen, то и там живут почему-то очень недолго".

Нежданно-негаданно, косвенным - но отнюдь не счастливым - продолжением истории, рассказанной ystrek стал завершившийся на этой неделе процесс над 94-летним Оскаром Грёнингом, ранняя биография которого точь-в-точь повторяет только что описанную. Узнал я о нём тоже, как водится, не из прессы, а из ЖЖ, а именно, из поста wyradhe и лишь потом выяснил подробности. Мать Грёнинга умерла, когда тому было четыре года, и воспитывал его отец - инвалид Первой Мировой, член "Стального Шлема" и ярый националист. В общем, всё как положено, самое яркое детское впечатление Оскара - фотография деда верхом на коне и с трубой, атмосфера в доме - ностальгически-милитаристская, одним словом, такую биографию можно использовать как наглядное пособие по истории: вот те самые люди толпы - дисциплинированные, обиженные, злые - на чьих плечах Гитлер стал Фюрером. В довершение всего, отец в 1929 году разорился, так что ничего удивительного, что к 1938 году молодой, да ранний "отличник боевой и политической подготовки" Гитлерюгенда оказывается уже членом НСДАП (в 17 лет!), после чего, проучившись некоторое время банковскому делу, вступает в СС, порывает - как того требовал неписаный устав организации - с церковью и спустя некоторое время оказывается зачислен в штат обслуги лагеря смерти в Освенциме (судя по всему, не одного из подсобных лагерей освенцимского комплекса, как автор воспоминаний, а самой Бжезинки-2, она же Биркенау). С сентября 1942 по октябрь 1944 он служил в администрации лагеря, исполняя обязанности регистратора и сортировщика ценных вещей, изымавшихся у жертв по прибытии в Освенцим, что ближе к концу Войны (особенно с поступлением огромной партии венгерских евреев весной-летом 1944 года) означало - непосредственно перед отправкой в газовые камеры. Можно сказать, служил штатным мародёром.

Но, в отличие от массы своих сослуживцев, Грёнинг - как и автор пересказанных ystrek воспоминаний - остался человеком. Крематория он не взорвал, коменданта лагеря не убил и в знак протеста с собой не покончил, а "просто", после третьего рапорта об отставке, добился перевода на фронт (правда, не на Восточный, как его менее удачливый коллега, а на Западный). Здесь уместно небольшое отступление. Как пишет, ссылаясь на автора воспоминаний, ystrek, "...охрана (вспомогательного лагеря, Д.Б.) делилась на три категории:
1. 10% таких же, как он, которые с ужасом смотрели на то, куда они попали, и думали, как оттуда выбраться;
2. 10% маньяков и садистов — тех, кто там как раз-таки нашёл исполнение всех своих желаний, включая и те, о которых они даже себе раньше не готовы были признаться;
3. и 80% остальных, в прежней жизни бывших совершенно обычными людьми, но имевших оправдания: «А что делать? у меня дети», «Не я, так другие», «А ведь они бы нас тоже жалеть не стали» — и в итоге, постепенно, переходивших во вторую категорию.





Грёнинг, как было сказано, относился к первой категории или, скорее, к некоей промежуточной между первой и третьей: в интервью "Шпигелю" 2005 года он признавался, что постепенно привык к жизни в лагере, а происходившего рядом старался не замечать. Тем не менее, удавалось ему это плохо, и, снова и снова становясь свидетелем убийств и уничтожения трупов, он подавал рапорт за рапортом, пока, наконец, не был послан на фронт. Попав туда, он тоже вскоре был взят в плен, какое-то время провёл в Германии, потом интернирован в Англию, прошёл обычную процедуру денацификации, причём, в отличие от множества настоящих военных преступников, включая массу "рядовых исполнителей", никогда не скрывал своего прошлого. Лет тридцать Грёнинг прожил спокойно, пока в 70-е годы ему не предъявили первого обвинения в соучастии в военных преступлениях, но в 1985 году суд постановил дело прекратить за недостаточностью улик. Тогда же он получил от одного знакомого брошюру своего экс-коллеги Тиза Кристоферсена - в прошлом такого же мелкого эсэсовца, служившего во вспомогательном лагере Райско комплекса Аушвиц в Департаменте разведения растений (был и такой). Брошюра называлась "Ложь Освенцима" ("Auschwitzlüge") и посвящена была "разоблачению жидовской пропаганды" о "якобы" имевшем место массовом уничтожении людей, в том числе, в газовых камерах. И вот тут Грёнинг впервые выступил с публичным осуждением ревизионизма: за ответ на брошюру Кристоферсена его уже тогда стали поносить в неонацистской прессе. С этого момента его жизнь резко изменилась: человек, тридцать лет пытавшийся жить нормальной жизнью, вытеснив из памяти всё, чему был свидетелем и соучастником, стал печатать на машинке и переплетать вручную воспоминания, рассылал их знакомым и всем, кто готов был прочесть (их оказалось немного). Впоследствии он выступал свидетелем обвинения на процессе эсэсовца, непосредственно участвовавшего в уничтожении заключённых, а в 2005 году дал интервью "Шпигелю" и ВВС, где сказал буквально следующее: "Я счёл своим долгом, теперь, когда я стар, рассказать о том, что пережил. Потому что хочу сказать ревизионисту (нем. Leugner, букв. "отрицателю", Д.Б.): я видел крематории, видел трупы, сжигавшиеся под открытым небом. Я хочу, чтобы ты мне поверил, что все эти ужасы были на самом деле. Я был там и всё видел".

Даром ему это не прошло. Спустя десять лет немецкий суд, стараниями адвоката Томаса Вальтера, выдвинул против Грёнинга обвинение в соучастии в убийстве 300 000 человек (это примерная оценка жертв "венгерской операции" 1944 года) и осудил его на четыре года тюрьмы. Когда человеку 94 года, это почти наверняка - пожизненное заключение. Адвокаты Грёнинга подают апелляцию, но и обвинение, со своей стороны, недовольно приговором: адвокаты истцов (в числе последних - выжившие узники Освенцима из Америки и Израиля) хотят, чтобы срок был пожизненным не только де-факто, но и де-юре, и требуют переквалифицировать обвинение из "пособничества" в "соучастие".

На мой взгляд, более мерзкой истории представить трудно. Немецкие журналисты, заходящиеся от восторга по поводу "торжества справедливости", даже не догадываются, как много у них общего именно с теми энтузиастами, "отличниками боевой и политической подготовки", из которых лишь считанные единицы нашли в себе, подобно Грёнингу, мужество сказать правду, вернув себе, тем самым, право называться людьми. Те, кто сегодня травит 94-летнего старика, виновного лишь в том, что, став деталью адского механизма, не утратил совести, этого права себя лишили.

Роли и исполнители

stefan-dambski-02-576x392
Прежде, чем написать этот пост, долго искал в сети полный текст нашумевшей пару лет назад книги "Исполнитель" (пол. "Egzekutor"). Это неоконченная автобиография покончившего с собой в 1993 году в Майами польского эмигранта Стефана Домбского (фамилия которого Dąmbski в русских переводах почему-то упорно передаётся как "Дембски"), в возрасте шестнадцати лет (на снимке ему четырнадцать) вступившего в Армию Крайову и по собственному желанию, без какого-либо принуждения, ставшего, если называть вещи своими именами, палачом: он приводил в исполнение смертные приговоры, выносившиеся польским подпольем, главным образом, польским же коллаборционистам, но превратившиеся в конвейер бессудных расправ - вначале над украинцами (преимущественно в Люблинском воеводстве, в отместку за Волынскую резню), а потом и над польскими коммунистами, не говоря уже о советских солдатах.Collapse )

Н.А.Заболоцкий "Иволга"



В этой роще берёзовой,
Вдалеке от страданий и бед,
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет,
Где прозрачной лавиною
Льются листья с высоких ветвей,—
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.

Пролетев над поляною
И людей увидав с высоты,
Избрала деревянную
Неприметную дудочку ты,
Чтобы в свежести утренней,
Посетив человечье жильё,
Целомудренно бедной заутреней
Встретить утро моё.

Но ведь в жизни солдаты мы,
И уже на пределах ума
Содрогаются атомы,
Белым вихрем взметая дома.
Как безумные мельницы,
Машут войны крылами вокруг.
Где ж ты, иволга, леса отшельница?
Что ты смолкла, мой друг?

Окружённая взрывами,
Над рекой, где чернеет камыш,
Ты летишь над обрывами,
Над руинами смерти летишь.
Молчаливая странница,
Ты меня провожаешь на бой,
И смертельное облако тянется
Над твоей головой.

За великими реками
Встанет солнце, и в утренней мгле
С опалёнными веками
Припаду я, убитый, к земле.
Крикнув бешеным вороном,
Весь дрожа, замолчит пулемёт.
И тогда в моем сердце разорванном
Голос твой запоёт.

И над рощей берёзовой,
Над берёзовой рощей моей,
Где лавиною розовой
Льются листья с высоких ветвей,
Где под каплей божественной
Холодеет кусочек цветка,—
Встанет утро победы торжественной
На века
.

Диалог с воображаемым оппонентом

обладал способностью не видеть того, что было бы слишком для него мучительно. Эта способность не имеет почти ничего общего с лицемерием.
М.Алданов, «Истоки», ч. 8.

Слова, вынесенные в эпиграф, взяты из отрывка «Истоков», посвящённого Гладстону – одному из немногих политических деятелей, к которым Алданов относился с подлинным уважением, – и призванного отмести упрёк в лицемерии, встречающийся в прижизненной полемике и посмертных биографиях Гладстона. Между тем, на мой взгляд, названная способность, если и «не имеет почти ничего общего с лицемерием», то не лучше его, а во сто крат хуже. Свойство это, в той или иной степени, присуще всем, будучи инстинктивным – а следовательно, морально нейтральным – средством самозащиты, но, подобно тому, как гиперфункция любой из желёз внутренней секреции есть болезнь тела, гипертрофированная способность «не замечать» того, что поставило бы под угрозу устойчивую картину мира, характеризует болезненное состояние духа.

С моей стороны было бы большой самонадеянностью утверждать, будто сам я от этого свойства свободен, тем более что полное его отсутствие чревато уже не духовным, а психическим расстройством. Но – пытаюсь держать под контролем. В нынешней ситуации даётся это нелегко, тем более что, когда попытка понимания отдаёт предательством, желание её предпринять пропадает, не успев возникнуть. Но, помимо тех, кого я сегодня, подобно многим, воспринимаю как врагов – всего, что мне дорого, и своих лично – есть люди, им сочувствующие, но при этом не утратившие ни разума, ни совести; утверждать обратное тоже было бы предательством, хотя и иного рода. Понять их логику – значит, помимо всего прочего, понять, как мы дошли до жизни такой, и чем нам это ещё грозит. Ниже я рассмотрю несколько наиболее характерных, растиражированных и лишающих смысла всякий разговор о текущих событиях риторических ловушек. Постараюсь сделать это со всею возможной объективностью, хотя за успех не ручаюсь.Collapse )