Давид Борисович Буянер (buyaner) wrote,
Давид Борисович Буянер
buyaner

Categories:

Дагестан, лето 1981 (из давным-давно обещанного mit_ra)

О том своём детском путешествии в Дагестан я собирался написать ещё несколько месяцев назад, когда поместил у себя фотографию моих дагестанских приятельниц в полном составе (http://buyaner.livejournal.com/60231.html). Как водится в подобных случаях, оказалось, что на разного рода хитромудрые темы писать проще, нежели восстановить в памяти события четвертьвековой давности, соблюдая при этом хоть какую-то видимость хронологической последовательности.

...В четырёхлетнем возрасте мне впервые довелось проехаться на поезде дальнего следования, и с тех пор перестук колёс, доносившийся иногда до наших окон от проходившей неподалёку железной дороги, пробуждал во мне глупые романтические мечтания. Особенности поездов дальнего следования (в частности, их общей и плацкартной разновидностей), способные истребить накорню всякий намёк на романтику, оставались мне до поры, до времени неведомы, и я продолжал мечтать о путешествиях по дальним странам (неважно, что это всё одна страна, главное – слово «дальний»), проносящимся мимо окна вагона...

...И вот, звёздный час настал: летом 1981 года мы с родителями отправились – и именно поездом – в Южный Дагестан. Ещё одна маленькая деталь; для дальнейшего повествования она имеет некоторое значение, так что приведу её здесь. Мне в поезде очень уютно читать, особенно, когда темно и, особенно, на верхней полке. Накануне отъезда зашёл я в «Академкнигу» на Пушкинской (когда-то тамошний книжный был «Академкнигой», потом перепрофилировали) и, за неимением книг о Китае или Японии, которыми тогда интересовался, купил книжку Н.Р.Гусевой «Многоликая Индия», сыгравшую для меня неожиданно важную роль в выборе профессии. Читал я её именно так, как хотел: по ночам на верхней полке. Спал, в основном, днём, а по ночам – «путешествовал»: поезд подходит к Белгороду, а я в это время – в штате Махараштра и наблюдаю за борьбой маратхских кланов с мусульманами и англичанами. Подъезжаем к Тихорецкой – а я уже в Пенджабе, «присутствую» при кровавом зарождении сикхизма – общины немногочисленной, но сыгравшей в истории Индии колоссальную роль. И всё это – под ритмичный перестук колёс, будто не научпоп читаешь, а былину слушаешь. Одним словом, на перрон станции «Дербент» я вышел на рассвете в крайне сонном и оглоушенном состоянии.

Об обстоятельствах, в силу которых нормальные с виду люди (мои папа с мамой) решили, ни с того, ни с сего, рвануть с ребёнком на два с половиной месяца в такую дыру, как славный город Дербент, я писать не буду – сейчас это уже неинтересно; суть в том, что в тот момент нам нужна была как можно более радикальная смена обстановки с видами на отдых. Решение было нетривиальным, путь к нему тоже: непосредственным толчком к нему послужила передача незабвенного Сенкевича, где он соблазнял доверчивых зрителей красотами Каспия и гостеприимством местных жителей. Однако, всю меру своей опрометчивости мы (в том числе, и я, причём весьма остро) осознали, лишь ступив на перрон дербентского вокзала. Я хорошо помню какую-то особенную, жуткую предрассветную тоску и ощущение, что попали мы в яму, откуда надо срочно выбираться. Запасным вариантом из арсенала сенкевичевых баек была деревня (не река!) Самур в сотне километров (или около того) к югу от Дербента, возле административной границы с Азербайджаном. Поэтому, подхватив вещи (мне тогда казалось, что и я что-то «подхватил»), мы не теряя зря времени, отправились на поиски автовокзала. По мере продвижения, город производил всё более удручающее впечатление, несмотря на то, что местные жители, действительно, были чрезвычайно доброжелательны и радушны: для меня, до девяти лет почти не выезжавшего из Москвы, это было в диковину.

На автовокзале выяснилось, что автобус в нужном нам направлении идёт только до половины пути, а там – добирайся, как хочешь. Тем временем полил дождь и стало весьма зябко. Делать было нечего, сели мы в набитый до отказа раздолбанный автобус и отправились в путешествие по «гостеприимному Дагестану». Первое, что меня поразило, были бритые наголо дети, в том числе, девочки (кстати, на той самой фотографии мои приятельницы только-только успели чуть обрасти, а так тоже были – «под ноль»). Потом только мне объяснили, что это – от вшей, и что до Войны чуть ли не все московские дети ходили с «чубчиком». Рядом с нами в автобусе ехал гордый папа в кепке-«аэродром» и с поразительно красивой лысой девчушкой лет пяти, на которую я всю дорогу нахально пялился. В ушах у красавицы были серёжки, что мне сильно мешало.

Как и было обещано, выгрузили нас на полдороге, у автобусной остановки, где кучка местных баб ждала автобуса в совсем не нужную нам сторону. Одна из них, самая дородная и весёлая, подарила мне (видимо, чтобы утешить) гигантских размеров помидор – «Кавказский подарок!» Потом мы узнали, что сорт этот (сладкий-сладкий, даже слишком) называется «шемеш», что, между прочим, по-еврейски значит «солнце». Совпадение?..

Водитель пойманной попутки по имени Али оказался (разумеется!) лучшим другом и чуть ли не родственником директора турбазы «Хазар»(!!), куда он нас и довёз, а сам укатил (как вскоре оказалось, недалеко). «Хазар» нам категорически не понравился (хотя свободные места там были), и решили мы ехать дальше, хотя дело уже шло к вечеру, а куда мы едем, было одному Богу известно. Смотрим – опять Али. Злой, как собака. Посадил он нас в свои «Жигули», повёз незнамо куда, петлял-петлял, пока, на наше счастье, не остановил его один совсем молодой (лет 30-35) мужик, оказавшийся секретарём местного райкома. Поняв, что к чему, он выдал Али по-азербайджански длинную и весьма экспрессивную тираду в духе «цигель-цигель ай-люлю», после чего тот быстренько доставил нас куда надо: деревня, правда, носила оригинальное название Приморское, а отнюдь не Самур, оставшийся в нескольких километрах севернее, но нам было уже всё равно: темнело (а на юге темнеет быстро), дождь лил как из ведра, дорогу развезло, так что, едва выбравшись из машины, мы увязли в глине, и единственным желанием было – как можно скорее найти крышу над головой и завалиться спать. Тем не менее, в памяти отчётливо отпечаталось первое ощущение, зрительно-обонятельное: двор сельсовета, во дворе грязнющие бараны и шарики овечьего помёта, ну, и, соответственно, бараний дух.

Именно потому, что были мы вконец измотаны и плохо соображали, что к чему, сняли мы комнату у первой попавшейся, вернее, шустро захомутавшей нас хозяйки. Место было глухое, до «великого града» Дербента – целых сто километров, а средства передвижения – осёл да Али. Ходил и автобус, но, кажется, раз в неделю (нам, во всяком случае, с днём недели не повезло); так что жильцы были нарасхват, и успей мы приехать на час раньше, сняли бы мы наверняка не у неё.

Хозяйку нашу звали Эркиназ, было у неё четверо детей – старшая, Румина, красивая и довольно стервозная особа, средний, Назим – мой ровесник, Индира, названная в честь Индиры Ганди, и грудной ребёнок, которого Эркиназ, нимало не стесняясь, кормила грудью, при первых признаках того, что дитё проголодалось. Грязь в доме царила неимоверная, а кухня с земляным полом не имела окон, и там вечно подтекал газ. Зато за домом был огромный сад с зарослями орешника, где мы потом пытались спасаться от 40-градусной жары. Ещё у Эркиназихи, как мы её вскорости прозвали, был, с позволения сказать, муж – запойный пьяница по имени Рашид – и пёс Тузик, вечно голодный и оттого чрезвычайно привязчивый: через день он уже ни на шаг от нас не отходил, в надежде получить кусочек чего-нибудь съедобного. Моё хорошее к нему отношение подверглось серьёзному испытанию лишь один раз – когда я услышал хруст, с которым он пожирал пойманную мышь. Испытание я выдержал – хватило ума понять, что собака от хорошей жизни мышей ловить не будет.

С Назимом я поначалу было подружился, но дружбе нашей пришёл конец, как только я начал общаться с соседскими девчонками – теми самыми, что на фотографии. Ревность там была семейная: Эркиназ на дух не выносила соседку (как её звали, я забыл, фамилия была - Эффендиева), но открыто этого не проявляла, а сводила за спиной сплетни. Причина была ясна, как на ладони: зависть. У соседки муж работал лесником, не пил ни капли, обожал жену и детей. Звали его, кажется, Рафик, но за сходство с Мкртчяном за глаза мы звали его Фрунзиком. Каждый день он лихо подкатывал к своему дому в милицейской форме на мотоцикле с коляской, в которой он, как водится, иногда катал местных ребят. Незадолго до того, после трёх подряд дочек (трагедия мусульманской семьи!) у Эффендиевых родился наследник, и с этим заморышем по имени Нурик (то бишь Нариман) носились, как с писаной торбой. Эффендиев-старший цвёл, жена тоже, соседка Эркиназ пухла от зависти. (Продолжение следует)
Subscribe

  • Вопрос залу

    Пару лет назад оказался в списке френдов одной дамы, с которой вступил в дискуссию по поводу этики Ветхого Завета (она обронила мимоходом нечто вроде…

  • В этот день 16 лет назад

    Удивительно - я был уверен, что за эти годы мои взгляды эволюционировали если не радикально, то весьма значительно. Как выясняется - нет, я и…

  • С Днём Победы!

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments

  • Вопрос залу

    Пару лет назад оказался в списке френдов одной дамы, с которой вступил в дискуссию по поводу этики Ветхого Завета (она обронила мимоходом нечто вроде…

  • В этот день 16 лет назад

    Удивительно - я был уверен, что за эти годы мои взгляды эволюционировали если не радикально, то весьма значительно. Как выясняется - нет, я и…

  • С Днём Победы!