Давид Борисович Буянер (buyaner) wrote,
Давид Борисович Буянер
buyaner

Categories:

ЦЧЖ

Всякий раз, когда происходит некое событие, сопровождаемое человеческими жертвами и гибелью культурных памятников – будь то стихийное бедствие, несчастный случай или террористический акт, – непременно воспроизводится диалог примерно следующего содержания (детали, разумеется, могут сильно варьировать в зависимости от конкретного повода):
А: Какой кошмар – ИГИЛовцы уничтожают Пальмиру (горит Нотр-Дам, Венеция ушла под воду)!
В (назидательным тоном): Чего стоят все эти камни по сравнению с одной человеческой жизнью!
Вариант подобного диалога – при катастрофе с человеческими жертвами, которых, однако, могло оказаться больше:
А: Слава Богу, жертв всего десять человек. Когда падает самолёт (тонет паром, взрывается склад боеприпасов), их может быть на порядок больше.
В (с негодованием): Как Вам не стыдно! А если бы среди этих десяти оказался Ваш ребёнок (отец, мать, жена)?!!
В подобных столкновениях за В всегда чувствуется такое непрошибаемое моральное превосходство, что он крайне редко наталкивается на возражения. Как правило, А начинает мямлить нечто вроде «Да, конечно, Вы правы, но…» В: «Никаких «но»! Человеческая жизнь – высшая ценность». Произнеся эту тираду, он удаляется с чувством выполненного долга, оставляя пристыженного А переживать свою моральную ущербность: нет, вы подумайте – он посмел пожалеть какую-то Пальмиру, когда рядом гибнут дети!

Я не собираюсь упрекать В в лицемерии; как минимум, однажды я сталкивался с подобной позицией в устах человека, которого сам глубоко уважаю и не имею ни малейших оснований усомниться в его искренности. Вопрос в другом: на чём основан примат безусловной ценности человеческой жизни (ниже – ЦЧЖ), и к чему ведёт его логическое развитие. Ответ на первую часть вопроса кажется очевидным: основан этот примат на гуманизме в его наиболее чистом виде, не отягощённом идеологическими и (псевдо)религиозными наслоениями. Собственно, это и есть краеугольный камень гуманизма, а заодно и лакмусовая бумажка, позволяющая отличить гуманную овцу от разного рода козлищ, зачастую ничем иным своей козлиной сущности не проявляющих.

Особенность такого рода чистого гуманизма, в советское время презрительно именовавшегося «абстрактным», заключается, как ни странно, в его «конкретности»: он не оперирует таким заезженным и, в сущности, подлым понятием как человечество. «Человечеству» присягали самые гнусные и даже в теории не чуравшиеся насилия учения; как любой идол, оно требует жертв, желательно человеческих и в большом количестве. Но даже если абстрагироваться от истории спекуляции на идее всечеловеческого братства и тому подобных фантомах, нетрудно прийти к выводу, что человечеству, коль скоро мы вообще оперируем этим понятием, на отдельную человеческую жизнь глубоко начхать, она для него пренебрежимо малая величина – именно в силу несоответствия масштабов. А вот Пальмира, Венеция и Нотр-Дам ему небезразличны, поскольку, как любая абстракция (вроде платоновых идей), выводимо оно лишь из своих частных реализаций. На роль подобной реализации «идеи человечества» среднестатистический человек подходит плохо – прежде всего, потому, что и сам – не более чем абстракция: никто его никогда не видел, не слышал, и даже самому изощрённому в примитивизации уму вряд ли под силу усреднить бушмена, китайского зеленщика и британского стряпчего. Даже с чисто биологической точки зрения эта операция обречена на неудачу, в чём уже убеждались опытным путём: когда в американских ВВС попробовали вывести параметры среднего пилота, обобщив для этого данные нескольких сот человек (если не тысяч – здесь я могу ошибаться), выяснилось, что полученным таким образом средним значениям ни один конкретный пилот не соответствует.

Поэтому роль частной реализации человечества или человеческого гения играют, во-первых, выдающиеся люди, желательно к тому же узнаваемые, а во-вторых, так называемые культурные памятники. Чтó считать таковым, а чем можно пренебречь, обычно решают общемировые институции типа ЮНЕСКО, но и без них ясно, что, сгори Нотр-Дам дотла, уйди Венеция под воду, провались в тартарары пирамида Хеопса – мировой культуре (при всей противоречивости этого понятия) будет нанесён непоправимый урон. На практике это означает, что среднеобразованный европеец (насчёт американца не уверен) испытает чувство утраты. Оно будет несопоставимо по силе с чувством потери близкого человека, но, по крайней мере, вполне ощутимо. Я никогда не был в Бенаресе и, дай Бог, никогда туда не попаду; никогда не видел пирамид и не жажду; и уж во всяком случае мне не светит попасть в запасники Эрмитажа. Тем не менее, мне уютнее оттого, что всё это существует и будет существовать, пока я живу. Оказаться современником гибели выдающегося произведения искусства или иного значимого фрагмента культурного наследия, независимо от его принадлежности, – как минимум, печально.

Если для тебя лично эта картина, здание, рукопись значат не больше, чем для любого другого, печаль эта неглубока и мимолётна, но и она неизмеримо сильнее тех микроскопических переживаний, что мы испытываем, узнав о крупной аварии с человеческими жертвами. Может быть, у одного на миллион это не так, но и он, скорее всего, уже лечится у психиатра. Потому как потенциал сочувствия ограничен, а мы ещё и дозируем его крайне скупо, боясь посочувствовать не по адресу. Если авария произошла под Калугой, то тень сочувствия, может быть, в нас и шевельнётся; если же под Калькуттой, мы не испытаем ни малейшего волнения. Единственное, что может перевести чужую беду из разряда помех в эфире во что-то более значимое, это масштаб. Поэтому негодование В во втором варианте диалога («Как Вам не стыдно! А если бы среди этих десяти…» и т. д.) – фальшиво, даже если он субъективно искренен.

Так в чём же тогда выражается эта самая «ценность человеческой личности», когда всем этим личностям в целом и каждой в отдельности любая незнакомая ей личность глубоко до лампочки? Как правило, речь о ней заходит в тех случаях, когда цивилизованную, с точки зрения говорящего, страну сравнивают с какою-нибудь свирепой диктатурой, вроде полпотовской Камбоджи или Гаити при Дювалье, либо с очагом перманентной революции вроде Конго. Иными словами, дешевизна человеческой жизни определяется лёгкостью, с какой её можно лишиться в Африке, а ценность… Ценность – по-прежнему непонятно, чем определяется. Видимо, от противного – как антипод дешевизны, – но это абсурд, поскольку «ценность» – понятие первичное («дешевизна» означает низкий уровень ценности, а не «ценность» – высокий уровень дешевизны).

Ещё один критерий, по которому с некоторой степенью внутренней убедительности можно отличить страну типа А («высокая ЦЧЖ») от страны типа В («низкая ЦЧЖ») – плотность и численность населения. Когда нищие люди сидят (и много чего ещё делают) друг у друга на головах, как в Бангладеш, незаметной становится не то что смерть отдельного человека, но и сезонные массовые падежи от наводнений и вызываемых ими эпидемий, железнодорожные аварии с сотнями жертв и т. д. Ориентироваться при этом на сравнительные таблицы не стоит: суть не в средней плотности населения, а в местах скопления людских масс. В Пакистане и Германии средняя плотность примерно одинакова, но ничего похожего на Карачи в Германии нет (пока). Но и это не главное: более или менее ясно, что в каком-нибудь Сеуле плотность тоже не приведи Господи, но Корея – не Бангладеш. Стало быть, как ни печально, но приходится признать очевидное: пресловутая ценность человеческой жизни определяется просто-напросто доходом на душу населения. Чуть было не добавил по привычке «в современном мире», но вовремя сообразил, что так было всегда и везде.

Но есть и ещё один аспект, которого обычно не упоминают, поскольку он, по сути своей, противоположен всей упомянутой банальщине. Состоит он в том, что единственный способ дать гражданину государства почувствовать, что его жизнь чего-то стоит, – ввести смертную казнь за убийство. Причём – только за убийство; когда в том же ряду оказываются экономические преступления, эффект получается обратный. Оговорюсь сразу: это – простая констатация, я отнюдь не сторонник смертной казни, но по иным причинам, нежели те, что обычно приводятся как аргумент «против». В данном случае, однако, важно не это, а парадоксальность такой, казалось бы, самоочевидной категории, как ЦЧЖ. Будучи основой гуманизма, она для своей реализации нуждается в радикальном средстве, с последовательным гуманизмом несовместимом.
Subscribe

  • Партиец Колумб

    Вот за что я - помимо всего прочего - люблю свою работу, это за то, что иногда, в поисках чего-нибудь совершенно безобидного (финно-пермского или…

  • О безвестных талантах

    Живёт в Сантьяго скрипач по имени Диего Силва (и по прозвищу Грильо, то есть "сверчок"). Не знаю, что он делает сейчас, но лет пять-шесть…

  • "Ад, случившийся сегодня в Москве" (с)

    Вот это они называют "адом": Это - "молодыми, но умными и свободными людьми": А это - "известными…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 36 comments

  • Партиец Колумб

    Вот за что я - помимо всего прочего - люблю свою работу, это за то, что иногда, в поисках чего-нибудь совершенно безобидного (финно-пермского или…

  • О безвестных талантах

    Живёт в Сантьяго скрипач по имени Диего Силва (и по прозвищу Грильо, то есть "сверчок"). Не знаю, что он делает сейчас, но лет пять-шесть…

  • "Ад, случившийся сегодня в Москве" (с)

    Вот это они называют "адом": Это - "молодыми, но умными и свободными людьми": А это - "известными…