April 13th, 2019

Адина (Ирка) Блады-Швайгер (1917-1993)

Blady_Scwajger_v_molodosti
Связная Еврейской Боевой Оргаизации на арийской стороне. По образованию педиатр, окончила медицинский факультет Варшавского университета буквально накануне Войны. Начав работать в детской больнице Берсонов и Бауманов, в 1941 году перешла в филиал больницы на улице Лешно в гетто. Во время «великой акции» пыталась покончить с собой. Спас её Марек Эдельман, он же в январе следующего, 1943 года – за три месяца до восстания – буквально заставил её уйти на арийскую сторону, где она и жила на конспиративной квартире вплоть до Варшавского восстания 1944 года. Всё это время она служила связной польского и еврейского подполья, обеспечивая скрывавшихся в городе евреев деньгами, документами и прочим. Несколько раз бывала на грани провала, но чудом уцелела. В начале девяностых, лёжа в кардиологическом отделении лодзинской больницы у Эдельмана (он был тогда там ординатором) решилась написать книгу воспоминаний. Это в высшей степени безыскусная, плохо скомпонованная, потрясающе честная книга, но, на мой взгляд, личность автора раскрывается в интервью лучше. К сожалению, мне пришлось опустить массу интереснейших моментов – в частности, всё, что касается предвоенных лет, «лавочного гетто» (распоряжения администрации, согласно которому еврейские студенты обязаны были сидеть в аудитории отдельно, и многие в знак протеста слушали лекции стоя), отношений между поляками и евреями в то время и потом и т. д.

Есть ли разница между предвоенным и сегодняшним польским антисемитизмом?
Не стоит забывать о роли евреев в Польше в послевоенные годы. Когда сегодня разоблачаются преступления сталинизмаА я не могу сказать, чтобы там не было евреев. И не думайте, что за этим не стояло желания отомстить. Евреи – не ангелы.

Люди вообще не ангелы.
И люди вообще, и евреи тоже.

Тем не менее, не думаю, чтобы это было предпосылкой современного антисемитизма.
Уверена, что отчасти это предпосылка. Не забывайте, что большинство тех евреев, что вернулись после Войны из России, тут же заняли лучшие места, которых не могли бы получить перед Войной. Еврею занять такое место было легче, чем поляку. Это очень мудрая политика Сталина.

Причиной тому был прежде всего
антисемитизм Сталина и то обстоятельство, что евреям доверяли больше, нежели полякам (здесь налицо некоторая неувязка, ну да ладно, Д.Б.). Видите ли, поляки не пережили Катастрофы, и послевоенная угроза была для них зачастую хуже, чем во время Войны. Думаю, после Войны поляки многие из них пережили жуткий кошмар. И, к сожалению, он ассоциируется с евреями.

С этим связан стереотипный вопрос об антисемитизме без евреев в Польше.
Улица не верит, что евреев в Польше нет. Потому что, хоть нас раз-два и обчёлся, но мы заметны. Обратите внимание, что эти несколько евреев все известные интеллектуалы, иногда люди искусства. И все постоянно задаются вопросом: «А этот - еврей?». Польский антисемитизм оттого так растёт, что именно здесь, в Польше, всё это происходило. А люди, зачастую евреи заграницей, которые не пережили в Польше Войны, не отдают себе отчёта в том, что здесь делалось. У меня спрашивали в Париже, почему поляки не разгромили Освенцим. Что я могла ответить на такую глупость? Трудно спорить с подобными вещами.

У меня такое впечатление, что Вы некоторым образом оправдываете польский антисемитизм.
Я не оправдываю польского антисемитизма. Но и не думаю, чтобы он был таким повальным, как принято считать. Я ни в коей мере не оправдываю таких людей, как шмальцовники, которые выдавали евреев. Но должна Вам сказить, что элита польского общества, даже те, что до Войны были эндеками, вела себя безупречно. А вот подонки те были антисемитами

Collapse )

Адина (Ирка) Блады-Швайгер (продолжение)


Люди часто вспоминают, как много в них человеческого; говорят о том, как остаться человеком в нечеловеческих условиях . Мы с Вами говорили о вере, благодаря которой человек оказывается способен на многое. Не могли бы мы поговорить и о противоположности того, что мы называем достойной жизнью, жизнью, достойной человека, о границе человечности? Может ли человек в своём поведении перестать быть человеком? Согласны ли Вы с мнением, что, переставая быть человеком, он звереет или попросту превращается в зверя?
Когда я думаю о мусульманине, то прихожу к выводу, что мусульманин не перестаёт быть человеком, он попросту перестаёт существовать. А немцы? Это для меня загадка. С этим своим глубоко-глубоко закодированным понятием «приказа», дисциплины они были способны на всё. Были ли они людьми? Может быть, эта их жестокость – тоже человеческая черта? Ведь наш опыт, история, свидетельствует, что человеку это свойственно. Видимо, в человеке заложено некое зло, сатана. Уже в Ветхом Завете мы читаем о чудовищной жестокости.
Поэтому повторю ещё раз свой вопрос – может ли человек перестать быть человеком?
Я видела матерей, которые от страха бросали детей. Потому что думали, что без детей им удастся выжить. Вы можете себе это представить? Это дно, последнее дно человечности. Вот до чего доводил страх.
Или – не доводил?
Или – не доводил. Но человеческая жестокость хуже звериной. Зверь не убивает ради удовольствия. <...>
Имеет ли человек право на самоубийство<...>?
Разумеется! Это право любого человека.
Но ведь всегда есть некий шанс. Мне вспоминается то, что Марек рассказывал о самоубийстве на Милой. Ведь нескольким из этого бункера удалось спастись.
Шанс есть не всегда. Иной раз уже нет… А вопрос о самоубийстве в бункере? Им казалось, что нет уже никакого выхода.
Корчак был героем?
Если и так, то не он один. Корчак не был единственным, кто так поступил. Была Стефа Вильчиньска, Эстерка Виногрон – моя школьная приятельница, там были дети, которые шли с родителями, и родители, которые шли с детьми. А если говорить о самом Корчаке – у него не было другого выхода.
Он мог уйти на арийскую сторону, мог спастись.
Тогда уже нет, он не мог оставить этих детей. Ему предложили нечто подобное на Умшлаге – но этого сделать он не мог!
Вы знали Корчака?
Разумеется. Ещё ребёнком ходила к нему с мамой. Ну и в гетто. Я бывала в Доме сирот. Дети Корчака лежали у нас в больнице. Между прочим, у него с нашим главврачом (Анна Брауде-Геллер, 1888-1943. Для неё были выправлены документы и найдена квартира на арийской тороне, но она отказалась уходить из гетто и погибла при невыясненных обстоятельствах – скорее всего, в Треблинке – в 1943 году, Д.Б.) случались конфликты.
Из-за чего?
Вы знаете, Корчак был очень тяжёлым человеком, очень. Он был невероятно недоверчив резок, подозрителен. Насколько я помню, он обвинил персонал больницы в каком-то нарушении этики безо всяких на то оснований. Нелёгкий это был человек, отнюдь не ангел. Большой чудак – он и сам, кстати, об этом писал.
Вы ведь видели, как Корчак шёл с детьми к эшелону.
Да, я видела это шествие. Они проходили под нашими окнами.
Вы стояли тогда у окна?
Да, да… Мы видели, как шёл Корчак. И было в этом что-то необычайно величественное. Они просто шли с детьми. <...>
Как шли дети?
По четверо в ряд – точно: так приказали немцы. А может, по шестеро? Корчак шёл впереди, по-моему, среди детей. Потом несколько четвёрок, а за ними – Стефа Вильчиньска. И шли ещё те девушки – Эстерка Виногрон и Натка. Маленькие дети шли впереди, потом старшие, Эстерка, кажется, шла в конце. Так, что дети не были оставлены без присмотра сзади.
То есть, было, по меньшей мере, четверо опекунов.
Да. Как минимум. Я помню тех, с кем была знакома: Эстерка – моя школьная подруга, Стефа, Натка…
Натка была молодой?
Молодой? Нет, моего возраста – ей было года двадцать два.
Так, стало быть, она была молода!
Нет, молодой тогда считалась шестнадцатилетняя девушка.
Сколько детей шло с Корчаком?
Сорок? Пятьдесят?
Такой большой класс?
Такой большой класс… Не знаю, не знаю…
Вы видели Корчака с детьми только в тот момент, когда они проходили под окнами?
Да. Это было так. Больница была на углу Лешна и Желязной. Окно, у которого мы стояли, выходило на Желязну. Дети шли по Желязной в сторону Новолипок. Так что мы видели их только на этом малом отрезке. И всё. Мы не могли даже пошевелиться, стоя у того окна. А они просто проходили мимо нас. А за детьми шли другие… Дети не были брошены, не были испуганны, растерянны, Вы понимаете? Это важно. Корчак исполнил свой долг до конца, до самого конца. И если исполнение долга считать героизмом… Вы знаете, меня во всём этом ранит одна вещь. Почему говорят всегда только о Корчаке?
Вероятно, потому что людям нужны символы.
А те девочки? Это – нечто ещё большее, чем Корчак. У него, по сути, не было выбора. Это шествие было следствием всей его жизни. Но эти девочки? Они вполне могли спастись.
Да, но это был тот же поступок.
Именно об этом и речь! Этот их поступок значил ещё больше – им было по двадцать лет! Идти в бой, рисковать жизнью – это нечто совершенно иное, нежели осознанно идти на смерть. Когда тебе двадцать лет, очень хочется жить… Ни на одном памятнике нет имен этих девушек. Почему? Потому чтоКорчак был знаменит, а они нет? Да, Корчак был великим писателем, а их смерть осталась безымянна. <...>
Почему Вы написали свои воспоминания?
Потому что в какой-то момент осознала, что это должно остаться. Хотя многое во мне восставало против написания этой книги.
Почему?
Мне казалось, что и так никто ничего в этих вещах не понимает, а кроме того – люди хотят о них забыть, их это совершенно не трогает. А для тех, кто это пережил, незачем о нём писать. Но, тем не менее – это не должно исчезнуть. И ещё одно. Возник стереотип представлений о гетто – фатальный стереотип. Не знаю, Марку не удалось, и мне тоже не удалось его опровергнуть, объяснить, что эти, отгороженные стеною люди не были стадом быдла. Говоря о гетто, обычно вспоминают только о смерти, о том, как люди умирали в нищете. Не говорят о жизни и о героизме этих обыкновенных людей. Об их борьбе за то, чтобы остаться людьми, чтобы дожить по-человечески.
Можно ли проиллюстрировать этот стереотип таким образчиком: «элегантные компании в кофейнях и скелеты на тротуаре»?
Ну конечно! Кофейни для богатых! И это неправда. Голодных было девяносто процентов и большинство умирало с голоду. Таких, кто купался бы в роскоши, было раз-два и обчёлся – пять-десять процентов. А концерты, подпольные лекции! Это-то и было спасением нашего человеческого достоинства! А исследования физиологии голодания?! В тех условиях! Вы отдаёте себе в этом отчёт? Врачи, которые сами умирали от голода, занимались подобными исследованиями! (Результаты этих уникальных исследований чудом сохранились и были опубликованы после Войны в сборнике статей под общей редакцией Эмиля Апфельбаума: Choroba głodowa. Badania kliniczne nad głodem wykonane w getcie warszawskim z roku 1942. Раздел о влиянии голода на детский организм написан А. Брауде-Геллер, см. выше, Д.Б.) А невероятные усилия врачей для спасения людей? В тех условиях?! Вот что было героизмом – каждодневная жизнь! А стереотип таков: пассивное ожидание смерти. Никто не говорит о том, что это было одно из самых героических мест во всей этой войне. И об этом я попробовала написать, но думаю, что мне это не удалось.
Вам это не удалось, потому что не могло удаться?
Не знаю, обо всём этом, наверное, слишком трудно рассказать. Подобно тому, как Марек не смог показать, что смерть в гетто в то время – это то же самое, что и смерть в восстании. А он имел в виду именно это – что эти два рода смерти равночестны, и что люди всего лишь выдумали, будто умирать с оружием в руках красивее. Вот они и решили тоже так погибнуть. И мне не удалось сказать: «Послушайте, важно не то, что был Холокост, что тогда гибли люди. Это был героический этос – то, как эти люди там жили!»