Давид Борисович Буянер (buyaner) wrote,
Давид Борисович Буянер
buyaner

Categories:

Jeszcze Polska nie zgineła!

Polska stoi nierządem(1)
Старинная польская пословица

На фоне крупных и мелких событий внутренней и внешней российской политики, складывающихся в унылую мозаику «ползучего реванша», непризнание Генпрокуратурой массового расстрела польских офицеров в катынском лесу актом геноцида выглядит одновременно как мелкая пакость и как зловещий знак. Подобное сочетание лишь кажется парадоксальным: многие зловещие события мiровой истории начинались с таких вот непристойностей.
Хуже всего то, что надлежащей оценки сей факт не сподобился ни со стороны так называемых «публичных» политиков, ни в средствах массовой информации; единственным журналистом, высказавшимся по этому поводу принципиально и без обиняков, оказался профессиональный историк Н.К.Сванидзе, коего вряд ли можно отнести к числу сегодняшних властителей народных дум. Надо полагать, что и в «широких слоях населения» этот плевок на чужие гробы особого протеста не вызвал.
В День Политзаключённого о Катыни также никто не вспоминал: те, кто пытается освятить собственную жажду власти памятью жертв власти Советской, были заняты братанием с лимоновцами, для которых встреча с жалким подобием идеала («Сталин, Берия, ГУЛаг!») оказалась настолько травмирующей, что не только в собственном воображении, но и в глазах «либеральной оппозиции», из апологетов террора нацболы превратились в Жертв Кровавого Режима, вытеснив реальные жертвы режима действительно кровавого на периферию оппозиционного сознания.
Между тем нежелание признавать Катынь геноцидом однозначно свидетельствует о стремлении властей (или, как минимум, какой-то их части) к ревизии оценок советского периода русской истории. Никого не должна смущать внешняя направленность демарша: тот, с чьей точки зрения бессудный расстрел десятков тысяч пленных офицеров, цвета нации, не есть геноцид, то и большевицкая расправа над оставшимися в Крыму и сложившими оружие русскими офицерами геноцидом также не является. Впрочем, псевдоюридическая казуистика с далёкими от человеческой логики рассуждениями о том, в силу чего одни преступления следует считать актами геноцида, а другие нет, останется на совести измыслившего её чиновника; важнее проследить драматическую историю польско-русских отношений, на фоне которой захват поляками Кремля и Катынский расстрел выглядят двумя полюсами баснословной вражды, как выясняется, лишённой, на сегодняшний день, какого-либо смысла. Такого рода экскурс представляется особенно уместным в преддверии нововведённого и не всем понятного праздника в ознаменование изгнания поляков из Московского Кремля 4 ноября 1612 года.

* * *

Моментом зарождения будущего затяжного конфликта между католиками и православными на стыке восточно- и западнославянских земель можно считать брак польской королевы Ядвиги с литовским князем Ягайло (основавшего, таким образом, польскую династию Ягеллонов) и переход последнего из православия в католичество в 1386 году. Переориентация с востока на запад наиболее развитого в культурном отношении восточноевропейского государства, Великого Княжества Литовского (Западной Руси), положило начало длительной эпохе подчинения православного населения Литвы католической Польше.
Однако, подлинным началом русско-польского противостояния по праву считается Люблинская Уния 1569 года, приведшая к полному поглощению Литвы Польшей и учреждению союзного государства – шляхетской республики (Rzecz Pospolita(2)) c выборным королём, одновременно считавшимся литовским князем. То был момент первого военного столкновения Московского Царства с Польшей. Военная авантюра Ивана Грозного, обернувшаяся в результате затяжною и бессмысленной Ливонской войной, привела русское царство к катастрофе Смутного Времени, сделав его лёгкой добычей Польши, пребывавшей в то время на вершине своего могущества и ставшей, в силу упадка Чехии, одновременно культурным центром и форпостом католичества в славянских землях. Польский Drang nach Osten, выразившийся как в культурной экспансии («ополячивание» Западной Руси), так и в попытке военного захвата Руси Московской, имел для Польши не только политическое, но и духовное значение: свою миссию она видела в приобщении к «свету Католицизма» погрязших в кровавых междоусобицах «схизматиков».
Зачастую отношения между народами и государствами на протяжении веков определяются тем соотношением сил, в котором застал их момент первой встречи. Именно в разительном контрасте между Польшей, переживавшей в XV веке культурный и политический расцвет, и «Московией», погрузившейся в хаос разбоя, предательства и массового одичания, коренится комплекс превосходства, надолго застивший глаза польской шляхты и до сего дня продолжающий влиять на крайне мифологизированное сознание польского общества. Даже поражение поляков в 1612 году и бегство из Москвы не поколебали их отношения к русским, но были осознаны как брезгливое отталкивание от бородатых варваров («кацапов»(3)).

* * *

Следующим драматическим моментом русско-польской драмы стало грандиозное казацко-крестьянское восстание 1648-1649 гг., охватившее почти все входившие в состав Речи Посполитой западнорусские земли. После Люблинской Унии мелкие бунты крестьян, казаков и немногочисленных православных горожан против произвола польских магнатов, еврейских откупщиков («факторов») и католического духовенства происходили регулярно, чему немало способствовал воцарившийся в государстве дух анархии и шляхетской вольницы: королевская власть постепенно слабела, магнаты и шляхтичи чувствовали полную безнаказанность, имея возможность сместить короля, окажись он слишком своеволен, а копившееся народное возмущение время от времени находила выход в виде кровавых бунтов, не менее свирепо подавлявшихся.
Однако, к середине XVII века малороссийскому авантюристу Богдану Хмельницкому удалось собрать разрозненные казачьи и крестьянские силы в единый кулак и погрузить и без того клонившуюся к упадку Речь Посполитую в кровавый кошмар. С точки зрения «исторической справедливости», ни одна из вовлечённых в конфликт сторон не заслуживает оправдания: неустанное насаждение католичества на исконно православной Малой, Белой и Червонной Руси, сопровождавшееся бесконечными унижениями и глумлением над православными святынями(4); закрепощение крестьян и гнёт еврейских арендаторов, не стеснённых в своём произволе никакими правовыми нормами; доходившая до садизма жестокость при подавлении крестьянских выступлений,– всё это было, и отрицать этого не осмелится ни один честный польский историк. Русская историческая школа (как и советская – начиная с середины 30-х годов) на этом обычно и останавливалась. Но справедливость требует признать, что свирепость казачьих полчищ Хмельницкого и присоединившегося к ним сброда со всей Украины поражала воображение видавших виды современников: описаниями неимоверных зверств казаков пестрят польские хроники того времени. В еврейской же исторической памяти Хмельницкий остался одним из величайших чудовищ за всю трёхтысячелетнюю историю еврейского народа, заняв «почётное» место между Торквемадой и Гитлером. Со времени разрушения Второго Храма и вплоть до Освенцима, Бабьего Яра и Варшавского гетто ужасы «хмельнитчины» не имели себе равных.
В результате восстания многие районы юго-восточной Польши полностью обезлюдели, население таких городов, как Ровно, Немиров, Тульчин, было уничтожено практически поголовно: количество польских и еврейских жертв точному исчислению не поддаётся, но можно утверждать, что счёт шёл на сотни тысяч. Относительное спокойствие наступило лишь с присоединением Левобережной Украины и Киева к России после Переяславской Рады 1654 года; однако, ещё в течение полутора веков Польша продолжала страдать от периодически повторявшихся восстаний «гайдамаков», то есть, всё тех же казаков, не имевших единого командования и промышлявших грабежами на дорогах и в городах(5). Образ «русского» в сознании поляка «обогатился» новыми чертами: тёмное, забитое «быдло» внезапно оказалось жестоким и мстительным противником, способным противостоять королевской армии и шляхетскому ополчению и поставить государство на грань катастрофы.

* * *

Самым трагическим моментом в истории русско-польских отношений стал Третий раздел Польши (1795 г.), в результате которого польское государство на сто с лишним лет утратило самостоятельность. Именно XIX век заложил основу польской «русофобии» в строгом смысле слова, то есть, страха перед Россией, как перед монстром, угрожающим независимости Польши. При этом не следует забывать, что в результате раздела России досталась лишь небольшая часть коренных польских земель; основным, причём весьма сомнительным, приобретением Российской Империи стали всё те же «восточные земли» (они же «Западная Русь»), когда-то составлявшие основу Великого Княжества Литовского и присоединённые к Польше по Люблинской Унии. При этом польские дворяне, владевшие землями в Подолии, на Волыни и в Литве, сохраняли все свои привилегии, кроме права избирать монарха. Одной из излюбленных идей Александра I, ближайшим сподвижником которого был польский князь Адам-Георг Чарторыйский (Czartoryjski)(6), было восстановление польской государственности под российским протекторатом. После присоединения, согласно постановлению Венского конгресса, созданного Наполеоном во время Русской кампании Варшавского Герцогства (под названием Царства Польского) к России, ему была дарована Конституция, просуществовавшая с 1815 по 1830 год, когда, под влиянием очередного обострения французского революционного синдрома, поляки решили взять реванш и подняли восстание, довольно быстро подавленное. В результате, вместе с конституцией и сеймом, Польша утратила последнюю видимость самостоятельности.
Второе польское восстание разразилось в 1863 году и было напрямую связано с реакцией польских аристократов на александровские реформы, о чём сочувствующие полякам историки, писатели и публицисты (начиная с гр. Толстого) предпочитали не вспоминать, как, впрочем, и о том, что лозунгом повстанцев было воссоздание Великой Польши «от Балтики до Чёрного моря»... Восстание было подавлено с необычайной по тем, достаточно мягким, временам жестокостью: имя одного из основных усмирителей Северо-Западного края, М.Н.Муравьёва, вошло в поговорку («Муравьёв-Вешатель»). С той самой поры в сознании русских консерваторов (таких как Н.Я.Данилевский, Ф.М.Достоевский и др.) польское национально-освободительное движение прочно связалось с революционными силами, угрожающими самому существованию Российской Империи.

* * *

Трагическая история Польши в XIX веке не могла оставить равнодушным русское общество, и без того гиперкритически настроенное по отношению к собственному режиму. В результате возникла парадоксальная ситуация, когда подавляющее большинство поляков, независимо от социального положения и уровня образования, относились к России с нескрываемой враждебностью, тогда как в образованных кругах России Польша и польское освободительное движение пользовались устойчивой симпатией. Как я уже писал, единственной силой, отвечавшей на польскую русофобию ответной неприязнью, были консервативные аристократические круги, влияние которых ограничивалось высшими слоями бюрократии и армии; неудивительно поэтому, что польский вопрос, как и еврейский, был лакмусовой бумажкой, определявшей принадлежность к «интеллигенции» или, напротив, «реакционным кругам».
Не следует забывать и того, что ещё более страшным врагом, нежели Россия, был для Польши германский мiр, представленный Пруссией и Австро-Венгрией. Естественно поэтому, что когда, после непродолжительного периода независимости 1918-1939, страна снова была поделена между Третьим Рейхом, объединившим в своих границах земли Германии и Австрии, и Советским Союзом, воспринимавшимся как наследник Российской Империи, это не могло не вызвать ассоциаций с Третьим разделом Польши 1795 года. Однако, воспоследовавший за разделом геноцид, проводившийся как в зоне нацистской оккупации, так и в присоединённых к Советской Украине, Белоруссии и Литве областях Восточной Польши, оставил далеко позади все ужасы карательных экспедиций Муравьёва. Кроме того, поляки вновь столкнулись с силой, о которой успели забыть: с украинским партизанским движением, воскресившим «традиции» казаков Хмельницкого и гайдамаков. В 1944 году отряды Украинской Повстанческой Армии (УПА) устроили на Волыни массовую резню поляков (видимо, ещё не успевших на тот момент проникнуться духом «оранжевой» солидарности), в результате которой было зверски убито около 20 тысяч человек. И хотя польские партизаны из Армии Крайовой в долгу не остались, до бандеровских зверств им было далеко. В сегодняшней Польше об этой странице польско-украинских отношений вспоминать не любят, предпочитая муссировать проблему Катыни, но это отнюдь не значит, что память о «волынской резне» изгладилась из польской исторической памяти...

* * *

Уроки польской истории слишком глубоки и многогранны, чтобы пытаться осветить их в короткой статье. Но новоучреждённый праздник 4 ноября мне кажется подходящим поводом для уяснения некоторых простых истин, с необычайной выразительностью иллюстрируемых историей польского народа и государства.
Во-первых, она учит тому, что как бы ни был унижен, раздроблен и порабощён народ, он всегда может надеяться на национальное возрождение, если крепко держится корней. Будучи, на сегодняшний день, наверное, самым консервативным народом Европы, поляки дают удивительный пример стойкости перед лицом редко на чью долю выпадавших исторических испытаний.
Во-вторых, история Речи Посполитой как нельзя лучше демонстрирует, сколь пагубны бывают попытки выстроить унитарное государство в многонациональной стране, даже если эта многонациональность проявляется исключительно на уровне вероисповедания и культурных тяготений. Впрочем, этот урок польской истории следовало бы уяснить не столько России, сколько Украине...
В-третьих (last but not the least), по иронии судьбы, «восточные земли», остававшиеся на протяжении четырёхсот лет яблоком раздора между нашими странами, в итоге не достались никому, разделившись на «прорусскую» Беларусь и «пропольскую» Украину, решившую разом простить Польше все грехи – и польские, и свои собственные. Как оказалось, России и Польше, по сути дела, нечего делить: если кто и мог бы предъявлять Польше территориальные претензии, то это не Россия, а Германия, лишившаяся в результате Второй Мiровой войны не только исконно польских, но и чисто немецких районов Померании и Западной Пруссии. Мы же, как выясняется, чрезвычайно похожи – как в хорошем, так и в дурном: польское «шапкозакидательство» чем-то очень созвучно русскому. И менее всего нормализации отношений между Россией и Польшей могут способствовать попытки сфальсифицировать историю, в чью угодно пользу: с этой точки зрения, цинизм Генпрокуратуры, отказывающейся элементарно назвать вещи своими именами, на руку лишь врагам обеих стран.


Примечания

(1)«Польша дуростью сильна» (вольный перевод)
(2)Польск. «общее дело».
(3)Польск. ka-cap «похожий на козла», т. е. «бородатый» → «русский» (в отличие от бривших бороды поляков).
(4)В 1596 году православное духовенство было вынуждено подписать Брестскую Унию, по которой Православная Церковь на территории Речи Посполитой подчинялась Папе Римскому, превращаясь, таким образом, в католическую церковь восточного обряда. Клирики и мiряне, не желавшие признавать Унию, поражались в правах.
(5)Их роль в упадке Польши вполне сопоставима с ролью донских казаков в русской Смуте.
(6)Впоследствии игравший видную роль в польском восстании 1830-1831 гг.
Subscribe

  • Партиец Колумб

    Вот за что я - помимо всего прочего - люблю свою работу, это за то, что иногда, в поисках чего-нибудь совершенно безобидного (финно-пермского или…

  • О безвестных талантах

    Живёт в Сантьяго скрипач по имени Диего Силва (и по прозвищу Грильо, то есть "сверчок"). Не знаю, что он делает сейчас, но лет пять-шесть…

  • "Ад, случившийся сегодня в Москве" (с)

    Вот это они называют "адом": Это - "молодыми, но умными и свободными людьми": А это - "известными…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 38 comments

  • Партиец Колумб

    Вот за что я - помимо всего прочего - люблю свою работу, это за то, что иногда, в поисках чего-нибудь совершенно безобидного (финно-пермского или…

  • О безвестных талантах

    Живёт в Сантьяго скрипач по имени Диего Силва (и по прозвищу Грильо, то есть "сверчок"). Не знаю, что он делает сейчас, но лет пять-шесть…

  • "Ад, случившийся сегодня в Москве" (с)

    Вот это они называют "адом": Это - "молодыми, но умными и свободными людьми": А это - "известными…