Давид Борисович Буянер (buyaner) wrote,
Давид Борисович Буянер
buyaner

Categories:

И.М.Дьяконов, "Книга воспоминаний"

230px-Дьяконов_ИМ
Закончив читать "Книгу воспоминаний" И.М.Дьяконова, впервые по достоинству оценил его же "Киркенесскую этику". Последний опус обладает тем безусловным преимуществом, что занимает три-четыре страницы стандартного текста, включая примечания, тогда как "Воспоминания" превосходят этот объём раз в двести (точнее сказать не могу, потому как читал по электронной книжке).

Ну что тут скажешь... Я вообще с большой осторожностью, чтобы не сказать подозрением, отношусь к мемуарной литературе. С одной стороны, было бы нелепо отрицать её ценность; для понимания духа времени и психологии ушедших поколений она неизмеримо важнее научных трактатов, хотя многое зависит от качества сочинения. С другой - если начистоту, практически любая книга этого жанра производит на меня впечатление литературного стриптиза, и степень непристойности варьирует лишь в зависимости от личных качеств автора, причём незначительно. Даже если автор пытается избежать сортировки грязного белья и сведения счётов, удаётся это, в лучшем случае, отчасти; в худшем - и наиболее вероятном - не удаётся вовсе.

"Книга воспоминаний" И.М.Дьяконова, к сожалению, - пример второго типа. Не имея ни малейших оснований для предвзятости, я, тем не менее, примерно на середине книги поймал себя на мысли, что те её персонажи, что, по идее, должны были бы вызывать симпатию - родители автора, жена, братья и т. д., - внушают нечто прямо противоположное. Для каждого из близких он находит один-два штриха, оставляющих - вероятно, вопреки авторскому замыслу - мерзопакостнейший осадок. Что же касается более отдалённой родни своей и жены - семьи деда, тёщи, тёток и т. д., - на свет Божий вытаскиваются самые интимные подробности быта и отношений, так что остаётся лишь посочувствовать несчастным "мещанам", не предполагавшим, что приняли в семью титана науки, наделённого к тому же, феноменальной и малоразборчивой памятью.

С особой силой этот сомнительный дар автора проявляется в "Синодике" - поистине поразительном приложении к "Воспоминаниям", в котором перечислены все упомянутые в книге люди, погибшие в результате сталинского террора, во время Ленинградской блокады и на фронте. Напротив фамилий некоторых из них указано: "такой-то, доносчик". Спрашивается, зачем? Если точно известно, что погибший на Войне Х. доносил, то не проще - и не милосерднее ли - вовсе о нём не упоминать, будь то в "Синодике" или где-либо ещё? А если "известно", но неточно, - стоит ли повторять слухи (а сколько народу пострадало от заботливо пущенных слухов - Бог весть)?

Ещё бóльшую "щепетильность" проявил И.М.Дьяконов по отношению к коллегам. Вот фрагмент об из вестном иранисте И.С.Брагинском:

С Брагинским я не раз встречался после войны, даже редактировал его труд (перевод с древнееврейского библейской «Книги Руфь» для «Библиотеки всемирной литературы» — главную мысль которой он понял с точностью до наоборот с помощью тех сведений, которые он получил от частного учителя из хедера, преподававшего ему древнееврейский язык в ашкеназском произношении и нынешнем понимании). Жаль, что, за незнанием древнеиранского, не мог отредактировать его переводы из «Авесты» там же — подозреваю, что из иранских языков Брагинский знал больше таджикский в русской графике. Знал еще он и идиш, и даже был цензором для еврейских сочинений на идиш — до или после гибели Еврейского антифашистского комитета, этого я не знаю. Наверное, до — какая могла быть литература на идиш после? (Очень даже могла и была - но хреновая, Д.Б.) Его очень плохо аттестовал наш профессор И.Н.Винников, — но он мало о ком говорил хорошо. (выделено мною, Д.Б.)
(А впрочем, хотя его официальная репутация как востоковеда была преувеличена, но по крайней мере в старости он был добродушен и благожелателен. Кроме того, у него отличные дети).

Вот, убейте, не понимаю я, зачем делиться своими подозрениями касательно квалификации коллеги в той области, о которой сам, по собственному же признанию, не имеешь понятия? Но я бы мог отнести эту эскападу на счёт обычного, увы, в академических кругах "доброжелательства" - оно тоже никого не красит, но понять можно. Так нет же - "был добродушен и благожелателен", "отличные дети" - так неужели автору не пришло в голову, что "отличным детям" будет, мягко говоря, неприятно прочесть о своём покойном отце, что "...его официальная репутация как востоковеда была преувеличена", и что вообще он, дескать, "...из иранских языков... знал больше таджикский в русской графике"? (В скобках замечу, что "подозревать" коллегу в недостаточной квалификации вообще не комильфо: либо знаешь точно, либо молчишь в тряпочку).

Всё это не так наотмашь било бы по нервам, если бы сам автор не был так нарочито озабочен этическими вопросами. Упомянутая в начале поста "Киркенесская этика", отдельно опубликованная в журнале "Знание - сила", кажется, в 1989 году, включена (уже без мистификаций вроде "безымянного автора, служившего вместе с автором в Норвегии") в "Книгу воспоминаний" в виде лирического (или уж, скорее, умозрительно-этического) отступления. Вот краткий фрагмент:

Первый этический принцип, или максима, заключается в том, что благо моего ближнего важнее моего личного блага.
Это прагматически верно, потому что в нашей жизни мы привыкли отождествлять хорошего человека как человека альтруистичного, а злого человека — как эгоистичного.
Это биологически правильно, потому что «я» означает особь, а «мой ближний» не является раз навсегда определенной индивидуальностью; следовательно, он представляет вид, а с биологической точки зрения смысл жизни заключается в сохранении вида, а не особи.
Это социально-экономически верно, потому, что индивид не может существовать, не составляя части коллектива, но коллектив может существовать без индивида. Если индивид присваивает себе первенство, он, в конечном счете, разрушает общество, а тем самым предпосылки человеческого существования.
Это верно в религиозном отношении, потому что во всякой религии Бог или божественные силы имеют первенство перед личностью; «я» может быть мыслимо как включаемое в Божество, но только поскольку это «я» есть часть человечества, а поэтому не как нечто предпочитаемое «моему ближнему». И т. д. и т. п.


Что подобной софистикой мог заниматься тридцатилетний лейтенант за Полярным кругом, понять можно; но для восьмидесятилетнего академика (в круг интересов которого входила, среди прочего, библеистика) это, мягко говоря, странно. Подлинная этика в "биологическом" и "социально-экономическом" обосновании не нуждается; что же касается религиозного, то последний абзац - чистой воды бессмыслица, не имеющая ни малейшего отношения ни к "религии вообще" (за неимением таковой), ни к какой-либо из существующих религий. Между тем, в конце книги основные постулаты "Киркенесской этики" воспроизводятся без каких-либо существенных изменений - стало быть, ничто за полвека не заставило автора отнестись к своим давним размышлениям критически...

Но самый кошмар - бесконечные рассуждения на еврейскую тему, подталкивающие читателя (опять-таки, вопреки воле автора) к мысли, что, если не брать крайностей, то от антисемитов, при всех их прелестях, евреям вреда меньше, нежели от филосемитов. Вот наиболее характерный пассаж (по возможности сокращённый; в противном случае я сам выступил бы в роли агента зубной боли):

Читатель 80-х и 90-х годов получает почти в течение месяца слоновые дозы националистической пропаганды (как мы в течение 20-х–50-х годов жили в атмосфере пропаганды коммунистической)(ясно вам?, Д.Б.). Интеллигентный человек, по определению (sic!, Д.Б), это тот, который не ловится на пропаганду. Но устоять против нее очень трудно — в полной мере вряд ли кто, каждый в свою эпоху, был на это способен. Поэтому мой читатель не преминет заметить, что состав нашей редакции для немцев — за исключением лишь Айно, Розанова и меня — состоял из евреев: Гликман, Гольденберг, Ж., Клейнерман, Лоховиц, Питерский, Портнова, Ривкин, У., Циперович, Эткинд. Из шести набранных в Ленинграде в переводчики для развсдотдела четыре (Альтшулер, Бать, Бейлин и Прицкер) были евреи и только двое (Дьяконов и Янковский) были русские. Та же картина была в штабах армии и в штабах всех других фронтов.
Но пусть читатель не вбивает себе в голову идей ни о коварном еврейском заговоре, ни о трусливых евреях, намеренно отсиживавшихся в тылу. В первые же дни на фронт ушли добровольцами (и лишь частью по мобилизации — помечены звездочкой) только из моих близких знакомых евреи Шура Выгодский, Минна Гликман, Миша Гринберг, И.М.Дунаевская и её муж, М.Э.Кирпичников, А.Лейбович (мой ученик по Эрмитажному кружку), И.М.Лурье, историк М.Б.Рабинович, журналистка А.Д.Мельман и её муж Б.М.Рунин (Рубинштейн), мой студент Миша Храбрый, соперник брата Миши Орест Цехновицер, упоминавшийся выше Щ.; в 1944 г. был мобилизован рядовым Яша Бабушкин, до тех пор поддерживавший в живых блокадное ленинградское радио; из них Выгодский, Гринберг, муж Дунаев-ской, Лейбович, Храбрый, Цехновицер и Щ. сложили головы в 1941–42 гг., Бабушкин в 1944 г. Дунаевская была ранена в лицо, Кирпичников провел на переднем крас четыре года без отвода на отдых (!), но был лишь тяжело контужен; Лурье был отчислен вместе со мной из ополчения и больше не призывался как сердечник; рядовой Рунин попал в окружение и оттуда с трудом вышел. Из моих послевоенных товарищей и друзей — евреев — были к концу войны призваны рядовыми и выжили В.А.Лившиц, И.М.Оранский, В.Н.Шейнкер — последний — с тяжелым ранением в голову. Добавим к этому, что Альтшулер, Бать, Клейнерман, Портнова, Прицкер, Циперович были мобилизованы в общем порядке и не знали, куда будут назначены, Эткинд — по запросу из армии, и все они попали в редакцию или в развсдотдел потому лишь, что активно владели немецким; хотя в наших школах немецкий был обязательным предметом, но школьники его не выучивали. Питерский и Гольденберг были направлены на армейскую работу партийными организациями, Ж. и Лоховиц были специально выбраны для немецкой газеты, один — как художник, другой — как автор немецких словарей; лишь У. попал в нашу редакцию по блату его русского приятеля Севки Розанова, и Бейлин сжулил. Из мобилизованных на фронт евреев, не имевших специальных военных знаний (переводческих, инженерных и т. п.), некоторые остались в живых таким же чудом, как и некоторые русские мальчики.<...>
Евреи 1941–1942 гг. потому и погибали быстро, что были не только мужественными людьми, но и городскими мальчиками, интеллигентами, не приспособленными к тому, чтобы лёжа вкапываться в землю и затем уже стоять — или лежать — насмерть; насмерть, но в то же время по возможности оставаясь в живых. Не их вина, что среди евреев не могло быть крестьян: царское правительство запрещало евреям заниматься земледелием
(это чушь, Д.Б.). И к 1943 году на передовой евреев уже действительно было не видно. Лишь среди новобранцев они составляли процент, соответствовавший их численности в населении, причем следует учитывать, что большинство местечковых евреев Белоруссии, Прибалтики и значительной части Украины не успели бежать и, стало быть, истребление их неминуемо уменьшило число евреев в СССР по крайней мере пополам. В 1943 г. и позже евреев среди новобранцев было 1–2 на сотню, и иначе и быть не могло.
Зато после русских, украинцев и казахов евреи занимали четвертое место по числу Героев Советского Союза в процентном отношении к численности национальности. Эти данные были опубликованы в 1944 г. в армейских газетах, но были быстро изъяты из обращения и больше не воспроизводились.
На Карельском фронте один еврей командовал 26 армией, другой — артиллерией. Высок был процент евреев на всех высших нестроевых военных должностях, требовавших образования. Удивляться тут нечему — скорее можно было бы удивляться, почему тут мало было русских, если бы не знать, что была практически уничтожена русская дворянская и разночинная интеллигенция (уничтожена из классовых, а не националистических соображений)
(это так важно?!, Д.Б.). Почти поголовно было уничтожено офицерство. В этих условиях естественно на первое место вышла русская еврейская интеллигенция, которая в 20–30-х гг. не принадлежала к классовым врагам, и притом в 90 % случаев — во всяком случае, за пределами местечек — была неверующая и потому денационализованная. (Почему-то никому не приходит в голову считать "денационализированной" русскую интеллигенцию, также в массе своей атеистическую, Д.Б.) Подавляющее большинство евреев — моих сверстников — имели родным языком русский, редкие из них понимали идиш и никто не понимал иврит (евреев, шедших изучать свое национальное прошлое на отделение гебраистики филологического факультета, или молодых поэтов, пытавшихся писать на иврите, в счет, конечно, брать нельзя — да и те и другие, по преимуществу, кончали в концлагерях).
Поэтому легенда о сионистском засилии при советской власти и особенно во время войны — конечно, ложь, и притом кровавая, нацистская. Ее распространению немало способствовала немецкая армейская пропаганда — делали свое дело тысячи и тысячи немецких листовок, прочитывавшихся красноармейцами, когда фронт останавливался, — в 1942 и 1943 гг., и твердившая, что евреев нет на фронте: наши солдаты озирались вокруг и редко видели в своих рядах евреев, но зато видели их в числе политруков и в числе штабных, которых ненавидит любая армия.<...>
Поэтому сталинский антисемитизм конца 40-х годов выпал на хорошо унавоженную нацизмом почву.
Еврейство исторически сохранялось в течение 2500 лет
(странная цифра, особенно в устах востоковеда, Д.Б.) благодаря своей религии. Но религиозные евреи и вообще тe, кто держался за свой язык, имели мало шансов выжить уже в 20–30-с гг. (вспомним белые и зеленые еврейские погромы, преследование раввинов и хедeрных учителей красными)(что ни слово, то мимо нот, Д.Б.), а «евреи» 1941–45 гг. были за минимальным исключением обрусевшими, забывшими свой язык. В то же время вспомним и то, что та часть еврейской интеллигенции, которая не подвергалась в это время преследованиям, так как безусловно не могла быть настроена процаристски, была все же в существе своем интеллигенцией «буржуазной» и уже поэтому никак не ответственной за партийных евреев первых лет советской власти — Троцкого, Зиновьева, Бермана, Френкеля, Ягоду. (Можно подумать, эти были пролетариями, Д.Б.)<...>
Все было не так, как рисовала, рисует и будет рисовать пропаганда. Уж я-то, три года занимаясь пропагандой, хорошо это знаю. (Что-то непохоже, Д.Б.)

Таким образом, автор признаёт, что евреи, как лояльный советской власти эрзац истреблённой русской интеллигенции, действительно были представлены в штабах и отделах пропаганды при войсках, в одном из которых волею судеб оказался он сам (вскользь упомянув и больную тему эвакуации, где присутствие евреев также было весьма заметно), но не находит лучшего объяснения послевоенной волны антисемитизма, как нацистские листовки. Уж, казалось бы, кому, как не ему, почти всю войну занимавшемуся пропагандой среди войск противника, знать ей цену? Но нет - легче предположить, что советские солдаты черпали "жизненную мудрость" из вражеских листовок (причём именно не в начале, а в конце Войны!), нежели допустить, что послевоенный антисемитизм коренился в превозносимом самим автором довоенном "интернационализме".Мерзость послевоенной антисемитской кампании лишь тогда предстаёт во всей своей красе, когда приходит понимание, что она была логическим завершением романа Советской власти с соблазнёнными ею широкими слоями еврейства - как местечкового, так и городского. Временами мне кажется, что травма, оставленная этим односторонним разрывом (а ничем иным он в наших условиях быть не мог), сидит в "постсоветских" евреях глубже и влияет на их отношение к действительности сильнее, нежели след, оставленный произошедшей за считанные годы до него общееврейской Катастрофой.
Subscribe

  • Партиец Колумб

    Вот за что я - помимо всего прочего - люблю свою работу, это за то, что иногда, в поисках чего-нибудь совершенно безобидного (финно-пермского или…

  • О безвестных талантах

    Живёт в Сантьяго скрипач по имени Диего Силва (и по прозвищу Грильо, то есть "сверчок"). Не знаю, что он делает сейчас, но лет пять-шесть…

  • "Ад, случившийся сегодня в Москве" (с)

    Вот это они называют "адом": Это - "молодыми, но умными и свободными людьми": А это - "известными…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments

  • Партиец Колумб

    Вот за что я - помимо всего прочего - люблю свою работу, это за то, что иногда, в поисках чего-нибудь совершенно безобидного (финно-пермского или…

  • О безвестных талантах

    Живёт в Сантьяго скрипач по имени Диего Силва (и по прозвищу Грильо, то есть "сверчок"). Не знаю, что он делает сейчас, но лет пять-шесть…

  • "Ад, случившийся сегодня в Москве" (с)

    Вот это они называют "адом": Это - "молодыми, но умными и свободными людьми": А это - "известными…