Давид Борисович Буянер (buyaner) wrote,
Давид Борисович Буянер
buyaner

Categories:

Революция как карнавал

Недавно в дискуссии, касавшейся, в том числе, «нового учения о языке» Н.Я.Марра и проблемы критериев, позволяющих отличить науку от лженауки, abrod дал мне ссылку на статью С.Е.Кургиняна http://www.zavtra.ru/cgi/veil/data/zavtra/09/834/21.html о критике идей М.М.Бахтина С.С.Аверинцевым. Как часто бывает в подобных случаях, составить себе адекватное представление о предмете возможно, лишь обратившись к первоисточникам, что я и сделал (http://ec-dejavu.ru/n/Ne_smeh.html). Подход Аверинцева к категориям «карнавализации», «мениппеи» и т. д., введённым в культурологический обиход Бахтиным, позволяет, как мне кажется, прояснить некоторые вещи, лежащие, казалось бы, в иной плоскости, в частности – всё тот же вопрос о характеристиках лженауки, а также лжеискусства. Предупреждаю заранее (в отличие от Кургиняна), что всё нижеследующее – не более чем мои субъективные размышления по поводу статьи Аверинцева, не несущего за них ни малейшей ответственности.

Начну с цитаты:
«...А взять русскую историю — если посреди нее различима монументальная фигура «карнавализатора», то это, конечно, Иван Грозный, лучше кого бы то ни было знавший толк во всяческой «амбивалентности», с полным знанием дела разыгрывавший ритуал увенчания-развенчания своих жертв, владевший в своей эпистолярной деятельности самыми крайними регистрами иронии, двусмысленности, но и гробианизма, создавший, наконец, уникальную монашески-скоморошескую обрядность опричников. И нельзя отрицать, что русская народная сказка приняла самого кровавого из русских самодержцев именно как страшного, но великого шутника, способного придать размах фарсу с переодеванием: «Боярин! скидай строевую одежду и сапоги, а ты, горшеня, кафтан, и разувай лапти; ты их обувай, боярин, а ты, горшеня, надевай его строевую одежду» ... Иван Грозный был, как известно, образцом для Сталина; и сталинский режим просто не мог бы функционировать без своего «карнавала» — без игры с амбивалентными фигурами народного воображения, без гробианистского «задора» прессы, без психологически точно рассчитанного эффекта нескончаемых и непредсказуемых поворотов колеса фортуны, увенчаний-развенчаний, вознесений-низвержений, так что каждому грозит расправа, но для каждого прибережен и шальной азартный шанс, словно в «Вавилонской лотерее» Хорхе Борхеса. Да и раньше, в 20-е годы, чем не карнавал — суд над Богом на комсомольских собраниях? Сколько было молодого, краснощекого, физкультурного смеха, пробовавшего крепкие зубы на ценностях «старого мира»! Сельский крестный ход мог быть подвергнут с высоты колокольни тому самому, чему в «Гаргантюа» (кн. I, гл. 17) герой подвергает парижан. Чего-чего, а «карнавальной атмосферы» хватало».
Демонстрируя «карнавальность» духовной атмосферы двадцатых-тридцатых годов, Аверинцев не произносит слова, которое буквально просится на язык – революция. Вот что было подлинным, самым ярким, глубоким, воистину освобождающим карнавалом! Вот что придавало ей невыразимую притягательность в глазах самых разных людей – от крестьян до профессоров. Что, как не революция, довлело той самой потребности во внутреннем освобождении, для которой «малые формы» карнавала были не более, чем паллиативом? И что с большей наглядностью продемонстрировало пропасть духовного и физического вырождения, которой чревата капитуляция перед стихийным началом народного духа? Ещё одна цитата:
«Что касается духовной осторожности, это, конечно, вещь непопулярная. Рискуя вызвать самое резкое недовольство читателя, скажем, что она совсем не похожа на хмурую надутость «агеластов», и если она нужна, то не потому, что смех — от Диавола, как полагает Хорхе из Бургоса в романе Эко, а просто потому, что смех — стихия. Жажда «отдаться» стихии, «довериться» ей — давно описанное мечтание цивилизованного человека. Кто всерьез встречался со стихиями — хотя бы со стихиями, живущими в самом человеке, в том числе и со смехом, как Александр Блок,— держится, как правило, иных мыслей».
Одно из наиболее ярких переживаний человека, «отдавшегося стихии» – парадоксальное ощущение всемогущества. Будучи вовлечён в стихийный процесс, при котором грани личности стираются, а индивидуальная судьба становится пренебрежимо малой величиной, человек испытывает эйфорию сопричастности; подобно тому, как карнавал снимает противоречия, выворачивая наизнанку бинарные оппозиции, так революционная стихия уничтожает разницу между частью и целым, ужасом и экстазом, жизнью и смертью. Особенно глубокие метаморфозы претерпевает сознание человека, не просто участвующего в революции наряду со всеми, а играющего в ней роль, отведённую ему Партией – силой, едва ли менее безличной, нежели сама Революция, но обладающей неким эквивалентом сознания и воли. Именно здесь, мне кажется, лежит ответ на вопрос, как, в силу каких психологических механизмов, мог сформироваться тип большевика, явленный, в частности в монологе Г.Л.Пятакова из воспоминаний Н.В.Валентинова, многократно цитировавшемся И.Р.Шафаревичем, как наиболее яркое и краткое выражение революционного сознания:
"Большевизм есть партия, несущая идею претворения в жизнь того, что считается невозможным, неосуществимым и недопустимым. Мы - партия, состоящая из людей, делающих из невозможного возможное. Но ради чести и счастья быть в ее рядах мы должны действительно пожертвовать и гордостью, и самолюбием, и всем прочим. Возвращаясь в партию, мы выбрасываем из головы все ею осужденные убеждения. Не большевики, и вообще категория обыкновенных людей, не могут сделать изменения, переворота, ампутации своих убеждений. Легко ли насильственное выкидывание из головы того, что вчера еще считал правым? Отказ от жизни, выстрел в лоб из револьвера - сущие пустяки перед тем проявлением воли, о котором я говорю. Такое насилие над самим собой ощущается остро и болезненно. Но в прибегании к этому насилию, с целью сломить себя и быть в полном согласии с партией и сказывается суть настоящего идейного большевика-коммуниста... Закон... есть запрещение, ограничение. Установление одного явления допустимым, другого недопустимым. Одного акта возможным, другого невозможным. Все на чем лежит печать человеческой воли не должно, не может считаться неприкосновенным, связанным с какими-то непреодолимыми законами. Когда мысль держится за насилие принципиально, и психологически свободна - не связана никакими законами, ограничениями или препонами, то тогда область возможного действия расширяется до гигантских размеров, а область невозможного сжимается до крайних пределов, до нуля".
К науке и искусству эти наблюдения имеют самое прямое отношение. Снова процитирую Аверинцева:
«Характерны мифы, принесенные поздним сталинизмом в биологию,— жизнь ежеминутно зарождается из неживого вещества, клетки сами собой формируются из бесформенной, но живой массы, стебель пшеницы дает столько колосков, сколько от него потребуют, приобретенные признаки сейчас же наследуются, виды нестабильны: весь биологический космос предстает поистине как бахтинское «гротескное тело», лопающееся от непрерывной беременности, но чуждое форме, строю, логосу».
Если попытаться сформулировать отличие подлинной науки (и искусства) от революционной («карнавальной») подмены, то определяется оно одним словом – аскеза. Учёный связан массой ограничений – методом, необходимостью, так или иначе, учитывать результаты предшественников, конвенциональностью изложения и т. д. В сущности, он – в высшей степени несвободен, и задача его – достичь максимальной степени свободы в заданных рамках. То же и в искусстве. И тут приходит Революция, вознамерившаяся не просто построить новое общество на новой основе, но – создать «нового человека». Разумеется, и наука, и искусство тоже должны быть новыми, небывалыми, и чем решительнее они рвут со старыми «догмами», тем больше они ко двору. И появляется – в лингвистике Марр, в биологии – Лысенко, а в искусстве расцветает авангард. Характерно, что эпоха авангарда в конце 20-х заканчивается – продиктованная необходимостью частичная реставрация дореволюционных реалий приводит к восстановлению в правах русских классиков (30-е годы), сравнительного языкознания (1950 год) и наверняка привела бы к низвержению Лысенко, если бы не смерть Сталина. В искусстве в это время царит китч – что более чем естественно, когда восстанавливается внешняя оболочка, а жизненных сил взять неоткуда. Знаменитый эпизод с выставкой в Манеже – попытка наследников авангарда увидеть в Хрущёве «своего» – своими инициативами в духе 20-х годов он давал для этого массу оснований. Но, как часто бывает, интеллигенты приписали пролетарию чрезмерную широту взглядов: в основе своей, Хрущёв, как и большая часть партаппарата, был «мелким буржуа» и вкусы имел соответствующие. Карнавал не состоялся.
Subscribe

  • Партиец Колумб

    Вот за что я - помимо всего прочего - люблю свою работу, это за то, что иногда, в поисках чего-нибудь совершенно безобидного (финно-пермского или…

  • О безвестных талантах

    Живёт в Сантьяго скрипач по имени Диего Силва (и по прозвищу Грильо, то есть "сверчок"). Не знаю, что он делает сейчас, но лет пять-шесть…

  • "Ад, случившийся сегодня в Москве" (с)

    Вот это они называют "адом": Это - "молодыми, но умными и свободными людьми": А это - "известными…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments

  • Партиец Колумб

    Вот за что я - помимо всего прочего - люблю свою работу, это за то, что иногда, в поисках чего-нибудь совершенно безобидного (финно-пермского или…

  • О безвестных талантах

    Живёт в Сантьяго скрипач по имени Диего Силва (и по прозвищу Грильо, то есть "сверчок"). Не знаю, что он делает сейчас, но лет пять-шесть…

  • "Ад, случившийся сегодня в Москве" (с)

    Вот это они называют "адом": Это - "молодыми, но умными и свободными людьми": А это - "известными…