Давид Борисович Буянер (buyaner) wrote,
Давид Борисович Буянер
buyaner

Categories:

К 90-летию А.И.Солженицына


Один в поле

 

 

Есть люди – их единицы – чьё самосознание и самостояние ни на йоту не определяется принадлежностью к какой-либо группе или движению. Ни внешне, ни внутренне. Помимо неизбежного и очевидного в этом случае одиночества, судьба этих людей трагична в силу преследующего их разочарования: стоит кому-то принять подобного строптивца за единомышленника, как мгновенно оказывается, что для того принципиальны некие позиции, которых потенциальный соратник не разделяет. И в этой точке возникает водораздел: у оскорблённого в лучших чувствах единомышленника остаётся горькое чувство, что ради догмы, ради приверженности какой-то частности, былой кумир поступился самым важным – их так и не состоявшейся дружбой. А на деле, тот просто остался самим собой – потому как не способен меняться в угоду чему бы то ни было.

 

Именно таков был ушедший от нас в августе этого года Александр Исаевич Солженицын – человек, которого никто не вправе назвать своим «однопартийцем», которого ни одна общественная сила, ни в России, ни зарубежом не осмелится признать в полной мере своим. Это не мешает кадить ему фимиам (а уж паки и паки – поливать грязью, особенно после смерти – без этого у нас никак), но доминирующее отношение к нему – именно в той среде, которая с бóльшим, нежели кто-либо, правом, может претендовать на духовное родство с Солженицыным, – разочарование. Кто только ни был им разочарован! Прот. Александр Шмеман, поначалу певший ему восторженные панегирики и видевший в нём едва ли не олицетворение здоровой основы русской души, – произнёс в его адрес немало горьких слов, убедившись в строптивом нежелании бесстрашного, но упёртого в своём догматизме Солженицына «расширить горизонты» в духе свободы, в западном её понимании. В тяготении писателя к старорусскому укладу и «древлему благочестию» Шмеман усматривал – и не без оснований – своеобразный духовный эскапизм. Результатом же было разочарование, тем горшее, чем радужнее были прежде возлагавшиеся на «русское чудо» надежды.

Диссиденты западнического толка расстались с иллюзиями менее болезненно. Легендарный 97-й номер «Вестника Русского Христианского Движения» (журнала, в целом симпатизировавшего Солженицыну и сохранившего эту линию вплоть до нынешнего времени) был целиком посвящён злобным инвективам в его адрес, исходившим от либеральных (в русском понимании слова) эмигрантов третьей волны и выдававшим не разочарование даже, а – радость от разоблачения скрытого врага. Юмор был в том, что «враг» и не думал скрываться – никто не высказывался столь последовательно и недвусмысленно, как Солженицын – но, к прискорбию подавляющего большинства диссидентов, упорно отказывался ставить знак равенства между советским строем и его жертвами, пусть даже оболваненными и обезличенными многолетней пропагандой. Того же примерно толка было и разочарование деятелей национального освобождения советских республик: быстро забыв попытку Солженицына (на мой скромный взгляд, не вполне убедительную) реабилитировать послевоенное антисоветское сопротивление в Прибалтике и Западной Украине, они обрушили на него весь свой праведный гнев, стоило ему только заикнуться о несправедливости республиканских границ внутри Союза (впервые – в «Раскаянии и самоограничении как категориях национальной жизни», а особенно – в «Обустройстве»).

Остальные примеры известны не меньше, но малоинтересны. Советская власть, вознамерившаяся было прикормить «рязанского самородка» публикацией в «Новом Мире» и членством в Союзе писателей, с яростным недоумением обнаружила неэффективность проверенной схемы. Запад, ждавший дальнейших разоблачений советской системы и активного участия в холодной войне, поначалу получил искомое, но вскоре столкнулся с упорным нежеланием Солженицына играть по навязываемым правилам игры. Всякий раз, когда его выступление шло в унисон с «генеральной линией» партии, будь то республиканская или демократическая, американские и европейские правые готовы были признать в нём «своего», но вслед за тем l’enfant terrible в очередной раз путал карты, оперируя такими не вместимыми среднестатистическим западным сознанием категориями, как трагедия русской деревни, духовное водительство Православия, самоограничение в экономическом развитии и прочая «дичь».

К моменту возвращения писателя на Родину, ни о каких иллюзиях на его счёт, как за океаном, так и среди предстателей Запада в самой России давно не могло быть и речи: всем «прогрессивно мыслящим» было ясно, что в страну едет матёрый русский националист, адепт изоляционизма и автаркии, враг демократии и, по слухам, антисемит. Но главные разочарования были впереди. Слегка сбитые с толку неоднократными выступлениями Солженицына в защиту патриотизма и привыкшие мыслить в том же одномерном «право-левом» ключе, что и либералы, доморощенные русские патриоты монархического пошиба по ошибке приняли его за своего и жестоко просчитались. При всей своей любви к дореволюционной России, Солженицын, как мало кто другой, был далёк от её идеализации, особенно, в том, что касалось структуры и методов государственного управления. Ещё меньше оснований упрекнуть его в приписывании вины за крах Империи «жидомасонскому заговору», сколько бы ни тщились доказать обратное В.Войнович, М.Дейч и компания. В итоге, и в стане ультраправых он оказался бы изгоем, если бы, вообще, мыслил в категориях «станов», «партий» и «движений». А он жил – страной и соотносил себя только с нею.

И поэтому самое страшное и, наверное, единственно значимое разочарование, постигшее величайшего – вопреки дешёвому снобизму критиков – писателя, была та растерянность, с которой страна, ждавшая от него невесть каких откровений, восприняла то единственное, что он мог и хотел ей сказать – правду. Вопреки навязшему в зубах ярлыку, Солженицын никогда не рядился в тогу пророка, и сколь бы ни было соблазнительно вспомнить в связи с ним евангельскую фразу о «пророке в своём отечестве», она – не о нём. Он, прошедший все круги ада, состоявшийся и в литературе, и в истории, и в публицистике, никогда не претендовавший на какую-либо роль в политике, всегда оставался, по большому счёту, тем, кем работал, будучи в ссылке – УЧИТЕЛЕМ. Он, просто-напросто, объяснял вещи, большей частию, лежавшие на поверхности и оттого казавшиеся банальными, объяснял без особого блеска, с частыми повторами, видимо, руководствуясь немудрёным учительским правилом «повторенье – мать ученья». В середине 90-х, когда центральные каналы ещё не перешли в оппозицию к дряхлеющему Акеле и вовсю науськивали его на реальных и вымышленных врагов, попутно «воспитывая» общество в духе стяжательства как основы всех добродетелей, он долго и нудно бубнил что-то о невыплаченных зарплатах и пенсиях, о миллионах беспризорных детей, об издевательствах над русскими – не в «ближнем зарубежье» – в самих российских автономиях, о катастрофическом состоянии здравоохранения и образования – то есть, ровно о том же самом, о чём с трагическим надрывом заговорили гг. Киселёв & Co. года через два после того, как Солженицына убрали с телевидения, а политические цели г-на Гусинского претерпели определённые изменения.

Но в середине 90-х столичной публике это было скучно и неинтересно, а нестоличную никто не спрашивал. А когда Солженицын замолчал, замкнувшись в своём подмосковном уединении, те, кто прежде не мог без раздражения слушать его обвинения в адрес ельцинского режима и «молодых реформаторов», теперь не могли простить ему сдержанной лояльности новой власти. Менее всего ревнители свободы слова и широко понимаемых прав абстрактного человека оказались готовы принять право конкретного человека быть самим собой.

И та красноречиво малолюдная панихида, что так больно поразила тех, кто любил Александра Исаевича, тех, для кого согласие или несогласие по частным вопросам было смехотворно мало, по сравнению с масштабом его личности, сохранившей, при всей своей невольной монументальности, трогательное в своей хрупкости достоинство частного человека, – должна была бы стать не очередным – последним – разочарованием, а достойным завершением пути писателя, всегда остававшегося со своей страной и столь же последовательно чуравшегося толпы.

Subscribe

  • Вопрос залу

    Пару лет назад оказался в списке френдов одной дамы, с которой вступил в дискуссию по поводу этики Ветхого Завета (она обронила мимоходом нечто вроде…

  • В этот день 16 лет назад

    Удивительно - я был уверен, что за эти годы мои взгляды эволюционировали если не радикально, то весьма значительно. Как выясняется - нет, я и…

  • С Днём Победы!

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments

  • Вопрос залу

    Пару лет назад оказался в списке френдов одной дамы, с которой вступил в дискуссию по поводу этики Ветхого Завета (она обронила мимоходом нечто вроде…

  • В этот день 16 лет назад

    Удивительно - я был уверен, что за эти годы мои взгляды эволюционировали если не радикально, то весьма значительно. Как выясняется - нет, я и…

  • С Днём Победы!