Вопрос залу

Пару лет назад оказался в списке френдов одной дамы, с которой вступил в дискуссию по поводу этики Ветхого Завета (она обронила мимоходом нечто вроде того, что благодаря геноциду ханаанеев у нас теперь имеется наша прекрасная христианская мораль - стало быть, это был правильный геноцид, ну и понеслось). У неё журнал - friends only, поэтому "взаимозафренд" носил чисто технический характер. Спор кончился, естественно, ничем - то есть, все остались при своих, но с тех пор я её регулярно вижу у себя в ленте. Ни разу не возникало желания что-либо прокомментировать - ни в тех случаях, когда я с нею и её единомышленниками согласен (основное направление её ЖЖ-деятельности - борьба с борьбой против рождаемости, Оксаной Пушкиной и т. п.), ни, тем более, в тех, когда нет.
И тут начался ковид.
Я понимаю, что на острый раздражитель неизбежна острая реакция, и что меры по поощрению вакцинации могут быть традиционно топорны и вызывать резкий негатив. Понимаю также, что "конспирологией" можно, в принципе, обозвать любое мнение, выламывающееся из официально предписанных рамок. Ещё я понимаю, что люди разные, и руководствуются - вполне искренне - разными побудительными мотивами.
Но всему есть предел.
Когда я увидел, что у моей собеседницы - дамы вполне взрослой и, по идее, к истерии не склонной (различия в понимании некоторых категорий, см. выше, не в счёт) - вызывает восторг и солидарность давешний демарш Бероева, то выпал в осадок. Но ещё хуже мне стало, когда обнаружил в её журнале благосклонные комментарии наших общих знакомых, которых тоже, вроде бы, в преждевременном размягчении мозга не заподозришь.
И стало интересно - это только у меня, ненормального, жёлтая звезда как политический жест вызывает рвотный позыв, или я, всё же, не один такой?

В этот день 16 лет назад

Удивительно - я был уверен, что за эти годы мои взгляды эволюционировали если не радикально, то весьма значительно. Как выясняется - нет, я и сегодня готов подписаться под тем, что писал тогда. Обычно я не обращаю внимания на напоминания ЖЖ "О чём вы писали N лет назад", но на этот раз сделаю исключение. Единственный комментарий к тогдашнему посту - почему-то оставленный мною без ответа - принадлежал трагически погибшему полгода назад Мише Бударагину (joe_malaba).

Актуальное

...Какую огромную услугу оказал «гигантам Конвента» добрый, милый доктор Жозеф Гильотен, — если правда, что машина, которая рубит головы в Париже, построена по его плану… Я знаю этого доктора, он очень хороший человек, едва ли не лучший из них; это один из тех чудаков, которые не только говорят, но и думают о благе «ближних». «Декларацию прав человека и гражданина» породили зависть, тщеславие, донкихотство, всего больше та же блудливая страсть к слову. А вот гильотину свою доктор Гильотен изобрел от искренней любви к людям. Теперь он, кажется, изобретает какие-то прививки… Надо будет и у него полечиться, пусть что-нибудь мне привьет.
М.Алданов, "Девятое термидора"

Партиец Колумб

Вот за что я - помимо всего прочего - люблю свою работу, это за то, что иногда, в поисках чего-нибудь совершенно безобидного (финно-пермского или обско-угорского), внезапно натыкаешься на чудо вроде этого:
Картинки по запросу "валентин колумб фото"

О безвестных талантах

Живёт в Сантьяго скрипач по имени Диего Силва (и по прозвищу Грильо, то есть "сверчок"). Не знаю, что он делает сейчас, но лет пять-шесть назад он играл в двух самодеятельных ансамблях - "Trio Zaratustra" и "Trio Luzco", а также в дуэте с аккордеонисткой Роминой Конча и соло - по ресторанам... Чтобы составить себе представление о силе его дарования, достаточно кошмарной записи на мобильник:

Лучший ролик "Заратуштры" недавно выложила irin_v. Вот ещё один:

А я добавлю ещё парочку записей "Трио Луцко", где видно, перед какой аудиторией они выступают:


Это - настоящий клезмер, без натужной слезы и "Одессы-мамы", без нарочитой "хасидности", а Опа-цупа - без "цыганщины". При этом, будучи несомненным виртуозом, Силва прекрасно играет в ансамбле, не заглушая кларнета - а любой, кто хоть сколько-нибудь знаком с предметом, скажет, что это высший пилотаж. Одним словом, настоящие музыканты играют по чилийским деревням и на улицах Сантьяго, причём деревенская аудитория, мне кажется, - самая благодарная.  

ЦЧЖ

Всякий раз, когда происходит некое событие, сопровождаемое человеческими жертвами и гибелью культурных памятников – будь то стихийное бедствие, несчастный случай или террористический акт, – непременно воспроизводится диалог примерно следующего содержания (детали, разумеется, могут сильно варьировать в зависимости от конкретного повода):
А: Какой кошмар – ИГИЛовцы уничтожают Пальмиру (горит Нотр-Дам, Венеция ушла под воду)!
В (назидательным тоном): Чего стоят все эти камни по сравнению с одной человеческой жизнью!
Вариант подобного диалога – при катастрофе с человеческими жертвами, которых, однако, могло оказаться больше:
А: Слава Богу, жертв всего десять человек. Когда падает самолёт (тонет паром, взрывается склад боеприпасов), их может быть на порядок больше.
В (с негодованием): Как Вам не стыдно! А если бы среди этих десяти оказался Ваш ребёнок (отец, мать, жена)?!!
В подобных столкновениях за В всегда чувствуется такое непрошибаемое моральное превосходство, что он крайне редко наталкивается на возражения. Как правило, А начинает мямлить нечто вроде «Да, конечно, Вы правы, но…» В: «Никаких «но»! Человеческая жизнь – высшая ценность». Произнеся эту тираду, он удаляется с чувством выполненного долга, оставляя пристыженного А переживать свою моральную ущербность: нет, вы подумайте – он посмел пожалеть какую-то Пальмиру, когда рядом гибнут дети!

Я не собираюсь упрекать В в лицемерии; как минимум, однажды я сталкивался с подобной позицией в устах человека, которого сам глубоко уважаю и не имею ни малейших оснований усомниться в его искренности. Вопрос в другом: на чём основан примат безусловной ценности человеческой жизни (ниже – ЦЧЖ), и к чему ведёт его логическое развитие. Ответ на первую часть вопроса кажется очевидным: основан этот примат на гуманизме в его наиболее чистом виде, не отягощённом идеологическими и (псевдо)религиозными наслоениями. Собственно, это и есть краеугольный камень гуманизма, а заодно и лакмусовая бумажка, позволяющая отличить гуманную овцу от разного рода козлищ, зачастую ничем иным своей козлиной сущности не проявляющих.

Особенность такого рода чистого гуманизма, в советское время презрительно именовавшегося «абстрактным», заключается, как ни странно, в его «конкретности»: он не оперирует таким заезженным и, в сущности, подлым понятием как человечество. «Человечеству» присягали самые гнусные и даже в теории не чуравшиеся насилия учения; как любой идол, оно требует жертв, желательно человеческих и в большом количестве. Но даже если абстрагироваться от истории спекуляции на идее всечеловеческого братства и тому подобных фантомах, нетрудно прийти к выводу, что человечеству, коль скоро мы вообще оперируем этим понятием, на отдельную человеческую жизнь глубоко начхать, она для него пренебрежимо малая величина – именно в силу несоответствия масштабов. А вот Пальмира, Венеция и Нотр-Дам ему небезразличны, поскольку, как любая абстракция (вроде платоновых идей), выводимо оно лишь из своих частных реализаций. На роль подобной реализации «идеи человечества» среднестатистический человек подходит плохо – прежде всего, потому, что и сам – не более чем абстракция: никто его никогда не видел, не слышал, и даже самому изощрённому в примитивизации уму вряд ли под силу усреднить бушмена, китайского зеленщика и британского стряпчего. Даже с чисто биологической точки зрения эта операция обречена на неудачу, в чём уже убеждались опытным путём: когда в американских ВВС попробовали вывести параметры среднего пилота, обобщив для этого данные нескольких сот человек (если не тысяч – здесь я могу ошибаться), выяснилось, что полученным таким образом средним значениям ни один конкретный пилот не соответствует.

Поэтому роль частной реализации человечества или человеческого гения играют, во-первых, выдающиеся люди, желательно к тому же узнаваемые, а во-вторых, так называемые культурные памятники. Чтó считать таковым, а чем можно пренебречь, обычно решают общемировые институции типа ЮНЕСКО, но и без них ясно, что, сгори Нотр-Дам дотла, уйди Венеция под воду, провались в тартарары пирамида Хеопса – мировой культуре (при всей противоречивости этого понятия) будет нанесён непоправимый урон. На практике это означает, что среднеобразованный европеец (насчёт американца не уверен) испытает чувство утраты. Оно будет несопоставимо по силе с чувством потери близкого человека, но, по крайней мере, вполне ощутимо. Я никогда не был в Бенаресе и, дай Бог, никогда туда не попаду; никогда не видел пирамид и не жажду; и уж во всяком случае мне не светит попасть в запасники Эрмитажа. Тем не менее, мне уютнее оттого, что всё это существует и будет существовать, пока я живу. Оказаться современником гибели выдающегося произведения искусства или иного значимого фрагмента культурного наследия, независимо от его принадлежности, – как минимум, печально.

Если для тебя лично эта картина, здание, рукопись значат не больше, чем для любого другого, печаль эта неглубока и мимолётна, но и она неизмеримо сильнее тех микроскопических переживаний, что мы испытываем, узнав о крупной аварии с человеческими жертвами. Может быть, у одного на миллион это не так, но и он, скорее всего, уже лечится у психиатра. Потому как потенциал сочувствия ограничен, а мы ещё и дозируем его крайне скупо, боясь посочувствовать не по адресу. Если авария произошла под Калугой, то тень сочувствия, может быть, в нас и шевельнётся; если же под Калькуттой, мы не испытаем ни малейшего волнения. Единственное, что может перевести чужую беду из разряда помех в эфире во что-то более значимое, это масштаб. Поэтому негодование В во втором варианте диалога («Как Вам не стыдно! А если бы среди этих десяти…» и т. д.) – фальшиво, даже если он субъективно искренен.

Так в чём же тогда выражается эта самая «ценность человеческой личности», когда всем этим личностям в целом и каждой в отдельности любая незнакомая ей личность глубоко до лампочки? Как правило, речь о ней заходит в тех случаях, когда цивилизованную, с точки зрения говорящего, страну сравнивают с какою-нибудь свирепой диктатурой, вроде полпотовской Камбоджи или Гаити при Дювалье, либо с очагом перманентной революции вроде Конго. Иными словами, дешевизна человеческой жизни определяется лёгкостью, с какой её можно лишиться в Африке, а ценность… Ценность – по-прежнему непонятно, чем определяется. Видимо, от противного – как антипод дешевизны, – но это абсурд, поскольку «ценность» – понятие первичное («дешевизна» означает низкий уровень ценности, а не «ценность» – высокий уровень дешевизны).

Ещё один критерий, по которому с некоторой степенью внутренней убедительности можно отличить страну типа А («высокая ЦЧЖ») от страны типа В («низкая ЦЧЖ») – плотность и численность населения. Когда нищие люди сидят (и много чего ещё делают) друг у друга на головах, как в Бангладеш, незаметной становится не то что смерть отдельного человека, но и сезонные массовые падежи от наводнений и вызываемых ими эпидемий, железнодорожные аварии с сотнями жертв и т. д. Ориентироваться при этом на сравнительные таблицы не стоит: суть не в средней плотности населения, а в местах скопления людских масс. В Пакистане и Германии средняя плотность примерно одинакова, но ничего похожего на Карачи в Германии нет (пока). Но и это не главное: более или менее ясно, что в каком-нибудь Сеуле плотность тоже не приведи Господи, но Корея – не Бангладеш. Стало быть, как ни печально, но приходится признать очевидное: пресловутая ценность человеческой жизни определяется просто-напросто доходом на душу населения. Чуть было не добавил по привычке «в современном мире», но вовремя сообразил, что так было всегда и везде.

Но есть и ещё один аспект, которого обычно не упоминают, поскольку он, по сути своей, противоположен всей упомянутой банальщине. Состоит он в том, что единственный способ дать гражданину государства почувствовать, что его жизнь чего-то стоит, – ввести смертную казнь за убийство. Причём – только за убийство; когда в том же ряду оказываются экономические преступления, эффект получается обратный. Оговорюсь сразу: это – простая констатация, я отнюдь не сторонник смертной казни, но по иным причинам, нежели те, что обычно приводятся как аргумент «против». В данном случае, однако, важно не это, а парадоксальность такой, казалось бы, самоочевидной категории, как ЦЧЖ. Будучи основой гуманизма, она для своей реализации нуждается в радикальном средстве, с последовательным гуманизмом несовместимом.

(no subject)

Памяти М.Б.

Кто б ни был ты, мой визави,
Тебя вниманьем не обижу;
Себя как хочешь назови,
Мы оттого не станем ближе.

Себе не ведая цены,
Чужим тщеславием ранимы,
На праздный спор обречены,
Мы друг для друга - анонимы.

Но и в базарной суете
Творятся подлинные страсти,
Когда чужое бытие
Своим становится - отчасти.

Но жизнь, увы, своё берёт,
Чужим подчас пренебрегая,
Пятнадцать лет тому вперёд
Она всё та же - но другая.

† Миша Бударагин

Только что узнал о гибели Миши Бударагина - joe_malaba. Он был даже не одним из первых, а самым первым человеком, с которым я познакомился через ЖЖ. Какое-то время мы были на "ты" и, можно сказать, дружили - насколько это мыслимо в чистом виртуале. Потом как-то потеряли друг друга из виду - Миша ушёл из ЖЖ, видимо после переезда в Москву из Великого Новгорода ему стало не до этого.
Он был одним из немногих журналистов, которому было дело до частного человека. Собственно, это и обращало на себя внимание - на фоне всеобщей ярмарки тщеславия (которой я и сам отдал изрядную дань) он выделялся именно этой интонацией неравнодушия. Известие об его гибели - как напоминание, что трагедии, о которых узнаёшь каждый день, внутренне оставаясь совершенно безраличным, поскольку не знаешь ни ставших их жертвами людей, ни их близких, в любой момент могут затронуть тебя лично. Ему люди были небезразличны, и хочется надеяться, что и его смерть - страшная и, на первый взгляд, необъяснимая - не оставит равнодушными других. Царствие Небесное.