?

Log in

No account? Create an account
ЖУРНАЛ Д.Б.БУЯНЕРА [entries|friends|calendar]
Давид Борисович Буянер

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ calendar | livejournal calendar ]

Трудности обратной связи [30 Oct 2017|02:00pm]
...Мы наблюдаем все усиливающуюся травлю оппозиции, которая является по своей сути главным механизмом, осуществляющим обратную связь между обществом и государством.

Там вообще много прекрасного, начиная с утрамбовывания истории с Грицом и Фельгенгауэр в ряд Немцов - Латынина - Навальный ("
Все это, бесспорно, звенья одной цепи") до списка подписантов. В числе последних - несколько писателей и журналистов, трое переводчиков и даже один профессиональный философ, но, увы, ни одного филолога...
22 comments|post comment

М.Н.Эпштейн о Нобелевской премии до и после [16 Aug 2017|03:28pm]
Для русской словесности Нобелевка окружена особым магическим ореолом, позволяет как бы сразу вырваться из культурного гетто и вознестись над миром в облаке славы. После присуждения премии Светлане Алексиевич страсти как будто улеглись. Стало ясно, что Нобелевка — это не астрономия литературы, определяющая абсолютный размер звездных величин, а метеорология, показывающая всего лишь направление ветров и состояние атмосферы.
49 comments|post comment

Pogrom [31 May 2017|07:41pm]
Институт иранистики Свободного университета Берлина, где я работаю, с незапамятных времён выписывает журнал под красноречивым названием Pogrom, посвящённый проблемам народов, находящихся под угрозой уничтожения, вымирания или ассимиляции. "С незапамятных" - потому что никто из сотрудников не помнит, по чьей инициативе, когда и зачем его стали выписывать. Тем не менее, журнал продолжает поступать, и стопки старых номеров находятся то там, то сям.
Вчера, в ожидании коллеги, я от нечего делать пролистал один из них - как выяснилось, за февраль 2014. И - впечатлился. Честно говоря, до сих пор мне здесь ничего подобного не попадалось. Номер посвящён семидесятой годовщине депортации чеченцев, ингушей, горных и крымских татар, а также депортации калмыков (годом раньше) и немцев Поволжья (в самом начале Войны). Сказать, что это дешёвая агитка - значит, ничего не сказать. Приведу пару примеров, чтобы остальное можно было себе представить без большого риска ошибиться. Для иллюстрации разжигания ненависти к депортированным немцам приводится вот этот плакат:
Кукрыниксы
Для справки: это плакат Кукрыниксов 1942 года. Малоаппетитная стилистика и интеллектуальный уровень вполне типичны для Кукрыниксов того (да и более позднего) времени, но это первый раз на моей памяти, когда антинацистская пропаганда приравнивается немецким правозащитным изданием к "разжиганию межнациональной ненависти". Кстати, последний штамп в журнале тоже фигурирует (и тоже в кавычках), а именно в статье о депортации чеченцев. Именно под этим соусом Минкульт в том же самом феврале 2014 отменил разрешение на прокат фильма Хусейна Эркенова "Приказано забыть" о сожжении заживо нескольких сот человек в высокогорном селе Хайбах. В статье использованы кадры из фильма с указанием о "запрете его в России", то есть, отказ в прокате преподносится как тотальный запрет (что не соответствует действительности), а версия событий, воспроизведённая в фильме, выдаётся за общепризнанный факт (что тоже, мягко говоря, далеко от реальности). Впрочем, никто не обязан вникать в тонкости русской юридической терминологии, а сомневающиеся в достоверности свидетельств о трагедии Хайбаха делают это как-то уж очень натужно и целенаправленно, что узнаваемым образом роднит их с ревизионистами всех мастей - от апологетов младотурок до "отрицателей" нацистских лагерей смерти. Так что, несмотря на откровенную тенденциозность, к словам лучше не придираться - в конце концов, прямой подтасовки фактов здесь нет.
Но статья о крымских татарах - это просто шедевр! Оказывается, депортация тюрок - будь то татары Крыма или тюркоязычные горные общества Кавказа - прямое продолжение национальной политики царской России! Было бы вполне логично, если бы в обоснование этого тезиса (сколь бы он ни был сомнителен сам по себе) автор ссылался на махаджирство - выселение горских народов в Турцию в конце Кавказской войны. Но этот вариант не проходит, поскольку идея автора совсем иная - особая враждебность русской власти, будь то царская или сталинская, к тюркам. Ссылка на Кавказскую войну для этого плохо подходит, поскольку основными жертвами махаджирства стали абхазо-адыгские народы, тогда как горные татары пострадали в минимальной степени. Поэтому для демонстрации патологической тюркофобии используется - опять! - плакат военного времени, на этот раз 1914 года:

Про трусость турецкую
Я уже давно не обольщаюсь насчёт уровня немецкой - да и всей западной - прессы. Но в последнее время складывается впечатление, что "старшие братья" из Евросоюза прониклись психологией малых сих и пустились во все тяжкие. Ничего страшного в этом не было бы, если бы, наряду с тенденциозной подачей исторических фактов для широкой аудитории, столь же доступны были и иные источники информации, но - увы. На интернет-форумах (особенно на сайтах популярных изданий) и на улице можно столкнуться с откровенно пророссийской позицией, но прочесть то же самое на бумаге невозможно. Помимо банальностей, вроде приевшихся сетований на лицемерие западных СМИ и т. п., эта ситуация чревата утратой чувства реальности, когда в народной толще - не путать с обществом! - вызревают настроения скандальные, выламывающиеся из привычных схем и, рано или поздно, застающие общество врасплох. Впрочем, в данном случае можно говорить не о снобистском игнорировании популярных умонастроений, а о потакании именно тем из них, что до недавнего времени были, казалось, надёжно табуированы. Лишнее подтверждение ещё одной банальности: табу вещь крайне непрочная, и прибегать к нему недальновидно.
47 comments|post comment

[14 May 2017|04:31pm]


papalagi
Если у человека возникают вопросы относительно праздника, значит, это не его праздник. Что собственно,
относительно 9-го мая и есть случай для большинства... да и название точное всё по местам расставляет -
День Победы — праздник победы Красной армии и советского народа над нацистской Германией в Великой Отечественной
войне 1941—1945 годов. Если ты не Красной армии и не советского народа часть, так и не очень то это тебя касается
...
(выд. мною, Д.Б.)

В порядке контрапункта - последний эпизод книги воспоминаний Галины Биренбаум Nadzieja umiera ostatnia. Wyprawa w
przeszlość
("Надежда умирает последней. Путешествие в прошлое"), к сожалению, не переводившейся на русский. Для справки:
Галина Биренбаум (род. 15.09.1929) - узница Варшавского гетто и концлагаерей Майданек, Освенцим-Бжезинка, Равенсбрюк и
Нойштадт-Глеве. Потеряла всех родных, кроме старшей сестры. В 1947 - иммигрировала в Израиль, живёт в Герцлии.
Член Союза польских писателей.
Birenbaum

Это было в один из дней в конце апреля. Я лежала, измученная, на нарах рядом с Целиной (сестра, Д.Б.) в её бараке, когда блеснули осветительные ракеты - сигнал воздушной тревоги. В последнее время немцы не использовали сирен - о налётах "наших" предупреждали ракетами. Эсэсовцы, как всегда, переполошившись, побежали в укрытия. А мы - как всегда - не тронулись с места. Тем временем, одна из стоявших у окна женщин заметила лениво порхавшие в воздухе, как снежные хлопья, сброшенные с советских самолётов белые карточки. Листовки! Они мягко опускались на крыши бараков, на землю за колючей проволокой, на немецкий аэродром... После отбоя мы выбежали во двор в радостном возбуждении. Через проволоку ограждения мы видели, как лётчики в понуром молчании поднимают и читают эти листки. Эсэсовцы в бешенстве разбежались по лагерю, рыча, чтобы ни одна из нас под страхом смерти не смела трогать листовок. Тем не менее, каким-то женщинам удалось подобрать и спрятать пару бумажек, и по лагерю тут же разнеслась весть, что это ультиматум гитлеровцам на нескольких языках, гласивший, что, если в течение трёх дней немцы не сложат оружия, всю территорию подвергнут тотальной бомбардировке и сровняют с землёй.
Ещё три дня! Значит, до второго мая. Либо свобода, либо мы погибнем вместе со своими палачами. В выполнении угрозы, содержавшейся в ультиматуме, мы не сомневались ни единой секунды.
За три дня должна была решиться наша судьба!
Между тем, в лагере всё оставалось по-прежнему: те же построения утром и вечером, поверка, выведение на работу, раздача баланды, заплесневелого хлеба, запирание бараков на ключ до рассвета... Каждую ночь я ложилась спать с надеждой, что наутро ненавистный эсэсовец не отворит нам двери барака, побоями и проклятиями не погонит нас на поверку. Но он всякий раз пунктуально являлся на свой пост... Мы жили в необычайном возбуждении, издёрганные, напуганные; то нам казалось, что гитлеровцы втихомолку отступят, то снова нас доводила до безумия мысль, что весь лагерь взлетит на воздух. Кто знает, чтó может взбрести им в голову в последние часы перед окончательным разгромом? С тревоой и нетерпением ждали мы 2 мая...
Это был дождливый, пасмурный день, похожий на осень <...> Вначале в лагере не происходило ничего, что могло бы подтвердить наши опасения или надежды. Лишь позже, около полудня, заехали большие, тяжёлые грузовики с продуктами (вскоре выяснилось, что немцы вывезли их из лагеря в Равенсбрюке, уже занятого советскими войсками). <...> Нервное напряжение <...> спало, когда, ближе к вечеру, мы заметили, что надсмотрщицы и эсэсовцы переоделись в цивильное <...>
Я весь день простояла у стены возле окна, с изумлением наблюдая за неописуемым столпотворением вокруг грузовиков <...> На плац явился сам комендант, гроза всего лагеря, господин жизни и смерти. Пьяный в дым. Смешно пошатывясь и с трудом держась на ногах, он начал произносить речь - успокаивал нас в связи с изменением ситуации, произошедшим не по их "вине"... и почти извинялся, что не имеет возможности забрать на куда-нибудь подальше от наступающего "врага"... Через несколько часов этот "враг" вступит в Нойштадт-Глеве, а они, немцы, вынуждены отступить и нас, к сожалению, оставить... Заботливо советовал: "Постарайтесь сохранять спокойствие, так как паника в такие моменты небезопасна"... О еде мы можем не беспокоиться - на кухонном складе достаточно запасов... Там есть посылки от "Красного Креста" и разные другие продукты - хватит на всех; есть и одежда... но важнее всего порядок. "Следите за порядком!" - кричал он хриплым голосом.
Никто его не слушал. Когда он сказал о приближающемся враге, всех охватило ощущение свободы... Но пока комендант стоял на плацу и орал в мегафон, пока по лагерю сновали эсэсовцы и надсмотрщицы - пусть даже в гражданской одежде, - я не могла поверить, что это уже свобода! <...>
Сгущались сумерки, когда эсэсовцы погрузились на фургоны и, выпустив последний залп по толпе перед магазином, уехали, оставив ворота лагеря открытыми. Напоследок им удалось убить одну женщину и нескольких ранить <...>
Я снова встала у окна; люди выбегали из барака посмотреть, не возвращаются ли надсмотрщицы и эсэсовцы, и не подходят ли новые немцы на смену прежним. И тут со стороны шоссе донёсся мощный хор голосов. Женщины, до того сидевшие на нарах и всецело поглощённые открыванием банок с консервами, вскочили и побежали взглянуть, в чём причина этой радостной овации.
Приближалось какое-то войско. Но не немецкое. Весь лагерь тут же высыпал из бараков навстречу. Спустя несколько минут в ворота въехал танк, а на нём советские солдаты.
Я не отходила от окна. Так хотела горячо радоваться, как другие, нашему чудесному избавлению. Но не смогла.
Наконец, Целина силой оторвала меня от окна и привела в удобный, чистый барак за лагерем, где прежде жили немецкие лётчики. Мы поселились по две, по три в каждой комнате. Спустя столько лет я снова лежала в тёплой, мягкой постели - раздевшись! С башмаками под кроватью... а не под головой! И тем не менее, я так и смогла уснуть в ту ночь. Мне было страшно. Казалось, в любую минуту могут вернуться гитлеровцы. Затаились где-то в лесу, а теперь, под покровом ночи, начнут отбивать лагерь, нападут на барак лётчиков и перестреляют нас всех, за то что осмелились занять постели, предназначенные для сверхчеловеков... А ночь совсем не была спокойной. Ни на секунду не прекращалась стрельба, взрывы, топот множества ног. В лагере говорили, что это русские взрывают пули
(так в тексте, по-видимому, всё же, имеются в виду мины, Д.Б.), оставленные на дорогах убегавшими немцами, - но я всё равно всякий раз подскакивала от страха при звуке этих взрывов.
Наутро был ясный, солнечный майский день. Мы с Целиной вышли из барака. На шоссе нас встретил лёгкий ветерок, доносивший издалека звуки песни марширующих солдат. И только тогда я вздохнула полной грудью и поверила, что мы и вправду, и вправду свободны.
Эта первая вольная песнь, которую я услышала на немецкой земле, была "На рыбалке у реки"...
Для моих ушей звучит она и по сей день, как возвышенный, прекрасный гимн, и всегда пробуждает во мне то, первое, чувство.
83 comments|post comment

О партийности [13 May 2017|10:18pm]
В связи со вчерашним постом М.Соломатина и, в особенности, реакцией на него тов. rezoner, тов. rsokolov, тов. taki_net, других товарищей, определил для себя один из самых, как мне кажется, существенных признаков партайгеноссе. Проявляется он вне зависимости от конкретного идеологического наполнения и оттого представляет не узкоспециальный, а, я бы сказал, общепознавательный интерес. Признак этот - ревнивая бдительность, обращённая в первую очередь (если не исключительно) на идейно близких. Если ты сошёлся с партийцем во мнениях на какую-то животрепещущую тему, не жди от него поблажек; наоборот - теперь ты под недрёманым оком товарищей по оружию, и стоит тебе уклониться от линии партии, старшие товарищи вначале укажут тебе на ошибку, по-дружески пожурят, но, если ты не разоружишься перед партией, приговор их будет суров, и никакие былые заслуги не спасут тебя от обструкции.
Было бы весьма утешительно ограничиться этим наблюдением, отнеся его на счёт тех, кто для меня подобной опасности не представляет - за отсутствием каких-либо точек соприкосновения. Но увы: эта психологическая особенность, нашедшая классическое воплощение в образе старого большевика (отчего и описывается она наилучшим образом в выражениях, заимствованных из большевицкого идиолекта*), проявляется во всех своих основных деталях и у ревнителей Русского Мира (там до недавнего времени шла вдохновенная грызня между членами так называемой "секты Кургиняна", пламенными путинистами и столь же пламенными антиантианти..., как сейчас - не знаю), и у ветеранов польской "Солидарности", и, к сожалению, у многих утративших чувство меры православных. Последнее - самое страшное; вырождение в партию - едва ли не худшее, что может произойти с поместной церковью (Церкви, как таковой, это не грозит, но её конкретному воплощению - более чем).
Разумеется, во всём этом нет ничего нового; всевозможные внутрипартийные свары многократно описаны, а обобщения набили оскомину. Но меня в данном случае интересует не типология, а психология; если нащупать "нерв партийности", легче вовремя узнать его по первым признакам - и принять меры. В первую очередь, к самому себе. Я понимаю, что говорю сейчас, как фарисей из притчи ("Благодарю Тебя, Господи, что я не таков, как эти партайгеноссе!") Разница - и, надеюсь, существенная - лишь в том, что фарисей не рисковал сам стать мытарем, тогда как от тюрьмы, сумы и партийности не застрахован никто.

----------
* Так и хотелось написать "идеолекта", но такого термина, к сожалению, не существует. Или уже?..
151 comments|post comment

Лев Петрович Овсищер (1919 - 2007) [09 May 2017|04:41pm]

Ovsischer_1
Г.К. - Многие фронтовики рассказывают, что на фронте люди чувствуют приближение дня своей гибели. Некоторые тайком в Бога начинали верить. У вас в полку такое было?

Л.О. - Да, и очень часто эти предчувствия сбывались один к одому. Особенно меня потряс случай с командиром 44 -гвардейского полка нашей дивизии Васильевым. Я служил в этом полку со второй половины сорок четвертого года. Васильев был в прошлом старший инженер дивизии. Служить под его началом было легко и спокойно, хотя по опыту и командирским качествам он уступал Меняеву. Хоть Меняев был эгоист, человек с очень сложным характером и замашками жлоба, но воевать он умел и был смелым летчиком. После войны Меняев стал генералом. Но в сорок четвертом к нам в полк пришел начальником из оперативного отдела штаба дивизии некто Джангиров. Он обладал на редкость сварливым характером. Когда появилась возможность перейти в 44-й полк к Васильеву, я не колебался ни минуты. Успел притомить меня товарищ Джангиров...

45-й год мы встречали в Польше, в поместье Вонжичин, знаменитого польского писателя Сенкевича. Подняли несколько тостов и Васильев вдруг сказал - «А знаете, я в этом году погибну...» - И на глазах у этого сильного и мужественного человека выступили слезы. Думаю, перепил Васильев, начал его успокаивать, вон до Берлина рукой подать, скоро войне конец! Чуть позже он мне сказал : «Ты не думай, что это я по пьянке говорю, я просто точно знаю, что в этом году я погибну.».Он говорил твёрдо, с убеждением, но я его словам значения не придал. Мало ли что взбредёт в голову выпившему человеку?!.. Сейчас сожалею, что не разговорил его тогда. Хотелось бы знать, что его заставляло так категорично утверждать подобное. 9 мая сорок пятого отмечали Победу, я вспомнил его слова и заметил - «Давайте выпьем за ваше здоровье. Война кончилась, мы живы, а то, что вы на Новый год утверждали, помните? Погибну!..». Васильев как-то сразу изменился,помрачнел, в глазах появилась грусть - «Да, война кончилась, но я повторю для тебя и сейчас: в этом году я погибну».
Думаю, вот блажь какая-то у Васильева, навязчивые мысли.
Однако в августе сорок пятого он действительно погиб. При взлете с одного из подмосковных аэродромов на его самолете отказал мотор, он допустил элементарную для летчика ошибку - сразу после отрыва пытался развернуться к своему аэродрому, потерял скорость и врезался в землю. Предчувствие Васильева сбылось с удивительной точностью...
По поводу веры в Бога. У нас был механик, пожилой еврей, лет сорока пяти. Я увидел, у него молитвенник. Даже улыбнулся, у моего отца был такой же. Отец воевал тогда связистом в артполку. Через какое-то время, у нас погиб комэск из 44-го полка, мой соплеменник. Мне всегда казалось, что он перед каждым взлетом шепчет слова молитвы, но напрямую его не спрашивал, что к человеку с глупыми вопросами лезть. Его, раненый штурман, уже убитого, в кабине самолета привез. Я до сих пор не могу объяснить себе, откуда у меня, коммуниста-фанатика и атеиста, возникло желание отдать почести погибшему согласно национальному еврейскому религиозному обряду. Пошел поговорил с летчиками - евреями , все согласились принять участие. По обычаю, требуется десять мужчин, для участия в чтении поминальной молитвы. От моего полка со мной пошли летчик Толчинский, штурман Лисянский, инженер Кильшток, два технаря, и с 44-го полка было два летчика и два механика. Прогремел салют над могилой, все летчики двух полков простились с комэском, и пошли в расположение части. Мы десять человек, с покрытыми пилотками головами, остались рядом с могилой. Вышел к могиле пожилой механик с молитвенником, прочел молитву... Вот так схоронили боевого товарища... Никаких репрессий за «выражение религиозных национальных чувств» не последовало, хотя все видели что мы делаем и понимали смысл подобного поступка. Даже Меняев, уж на что антисемит был, и тот промолчал...
Но почему я тогда вспомнил о Боге? Не знаю...

Ovsischer_2

15 comments|post comment

О событиях 1905 года в Томске (Телеграмма «Российского Телеграфного Агентства») [01 May 2017|09:01pm]

Томск, 21 октября 1905 года

   С восьми часов утра 20 октября на площади начал собираться торгующий и рабочий народ и сильно негодовал, что магазины и торговые помещения закрыты, что стачечники не дают мирно продолжать работу. В народе говорили: «Нам новых порядков не нужно. Деды наши управлялись Царём и имели Царя, и мы без Царя жить не желаем и не будем». Хоть в толпе был шум, тем не менее пьяных не было. Появились национальные флаги, собравшийся народ старался получить из участка портрет Государя, что удалось после усиленных хлопот. Когда два портрета Государя были переданы, раздалось несмолкаемое «ура», манифестанты, будучи совершенно ничем не вооружены, направились на соборную площадь. На пути к ним примыкали новые лица. Если кто-нибудь не снимал шапки перед портретом Государя или показывал неуважение к портрету, толпа срывала шапки и подвергала избиению. Возле дома архиерея манифестанты остановились, просили отслужить в соборе благодарственный молебен о здравии Государя. В это время в театре начался митинг, на который собралось до трех тысяч. Когда получено было известие, что к соборной площади приближаются манифестанты, находившиеся на митинге покинули здание театра, а когда манифестанты поравнялись с собором, то отделившаяся группа от толпы покинувших театр встретила первых револьверными выстрелами.

Сначала участники патриотической манифестации дрогнули, но потом толпа обрушилась на стрелявших. Получилась ужасная картина. Началось беспощадное избиение манифестантами лиц, принадлежащих к указанной группе, они стали спасаться, кто куда мог. Таким образом, до шестисот человек, много женщин и детей попало в здание управления Сибирской дороги и в театр. Манифестанты обложили здания и требовали, чтобы укрывшиеся вышли. Последние ответили выстрелами. Полиция и войска отсутствовали. Но пока манифестанты расправлялись с противниками, в казармах солдаты спешно строились в ряды, получали патроны. Наконец, сотня казаков и рота солдат выступили и оцепили театр и управление дороги. Манифестанты не унимались; разбивали окна, проникали внутрь зданий, обливали керосином, начали жечь. Театр и управление дороги превратились в море огня. В нем горел скрывшийся народ на глазах войск и сорокатысячной собравшейся на этом месте толпы жителей города. По мере того, как языки огненного моря охватывали этаж за этажом, осажденные подымались выше, взбирались даже на крышу и стреляли в толпу. Многие выбрасывались из окон, спускались по водосточным трубам, стараясь спастись. Манифестанты не давали пощады, явившаяся пожарная команда манифестантами не была допущена к тушению пожара. Манифестанты беспощадно жгли, как спрятавшихся, так и самое здание, которое, по их мнению, являлось гнездом смут и забастовок, потому что служащие железной дороги первыми выступили в новом движении. В 11 часов вечера обрушились крыши и потолки. Манифестанты допустили тогда пожарную команду к делу, а сами отступили и направились по домам.

124 comments|post comment

Христос воскресе! [16 Apr 2017|02:51pm]

ქრისტე აღსდგა მკვდრეთით სიკვდილითა სიკვდილისა დამთრგუნველი და საფლავების შინათა ცხოვრების მიმნიჭებელი!

Кrisṭe aġsdga mḳvdretit siḳvdilita siḳvdilisa damtrgunveli da saplavebis šinata cxovrebis mimnič̣ebeli!
13 comments|post comment

Март Семнадцатого [05 Mar 2017|04:37pm]
По дурной привычке к злословию хотел предварить этот пост чем-нибудь язвительным по адресу историков-любителей, приурочивающих всплески своей писательской активности к очередной юбилейной дате. Но потом подумал, что в стремлении осмыслить историческое событие по прошествии чётко очерченного отрезка времени нет ничего зазорного – скорее наоборот: в нём проявляется живое (пока ещё) историческое чувство, и было бы гораздо хуже, если бы историческая рефлексия не имела даже символической опоры.
            Что, однако, не может не удручать, так это тотальная предсказуемость партийных мыслеизлияний. В марте можно ожидать первой волны историософских эссе двух основных типов: «Упущенный шанс» и «Начало конца». Приверженцы золотой середины (кодовое название – «Трагическая, но великая эпоха») вместе с красными кавалеристами («И Ленин, такой молодой») подождут до осени.
            Как легко заметить, все эти взаимоисключающие подходы имеют общий знаменаталь – все они оперируют национальными категориями, рассматривая ключевое событие новейшей истории страны вне мирового контекста. Между тем, тотальная глобализация началась не с учреждением Всемирной торговой организации, Международного валютного фонда и Всемирного банка, а с Первой Мировой войной и двумя её планетарными порождениями – большевизмом* и нацизмом. Можно до хрипоты спорить об их сходстве и различиях, но вряд ли можно всерьёз усомниться в том, что оба они – равно как фашизм, сионизм, панисламизм и сонмище однояйцовых восточноевропейских бесов, от «Железной гвардии» до ОУН – суть порождения кризиса мирового порядка середины XIX – начала ХХ века (корни, разумеется, лежат глубже, но собственно кризис можно соотнести именно с этим временны́м промежутком). Были они друг с другом непримиримы, причём по разным причинам: где-то в силу полярности идей, где-то – конфликта интересов, но, в конечном счёте, оказались составляющими единого процесса, в какой-то момент охватившего весь мир: того, что К.Н.Леонтьев называл «предсмертным смешением составных элементов и преддверием окончательного вторичного упрощения прежних форм».
            Разумеется, если под «смертью» понимать лишь полное прекращение всякой жизнедеятельности, Леонтьева нетрудно опровергнуть: процессы поглощения и преобразования энергии и информации в современном мире не то что не замедлились, а ровно наоборот. Но помимо смерти физиологической, есть смерть моральная, она же растождествление; человек, полностью и навсегда потерявший память, будет генетически идентичен себе прежнему, но, в определённом смысле, это будет существование post mortem. То же самое справедливо, по большому счёту, и применительно к тяжёлым психическим расстройствам с утратой эго. Субъективно подобным же образом может чувствовать себя человек, переживший внутреннюю катастрофу.
            Историю ХХ века можно рассматривать под разными углами зрения, с разных позиций и делая при этом полярно противоположные выводы, но некоторые вещи, всё же, самоочевидны или, как минимум, доказуемы. Одна из таких вещей – толпы перемещённых лиц и изменение этнического и социального состава населения целых стран, не говоря уже об отдельных городах и областях. В статистическом выражении эти факты ничем не отличаются от любой отчётности, а стоит за ними – всё то же растождествление, но не на индивидуальном уровне, а в масштабе, в лучшем случае, города, в худшем – страны и народа. При этом может случиться и так, что декларируемая и, казалось бы, тщательно пестуемая преемственность не имеет под собою никакой реальной основы. Литовский Вильнюс не может наследовать польско-русско-еврейской Вильне, украинский Львiв – польско-еврейскому Львову (он же Лемберг), а чисто чешская Прага – Праге немецко-еврейско-чешской.
            В силу обстоятельств, сложилось так, что на протяжении последних без малого тридцати лет общался я преимущественно с эмигрантами – вначале в Израиле, потом в Германии. Многие из них, начиная примерно с середины 90-х стали время от времени наведываться на родину. Лейтмотивом их рассказов о подобных поездках была фраза: «Это уже совсем иной город, я чувствовал себя там чужим». Разумеется, следует учитывать, что в устах эмирганта это заявление больше свидетельствует об его внутренних установках – стремлении укорениться на новом месте, порвав с прошлой жизнью и всеми её атрибутами, – нежели о реальном положении дел в его родном городе. Именно так, кстати, я всегда к этим сентенциям и относился; сама их предсказуемость свидетельствовала не в их пользу. Но со временем я начал сталкиваться точно с такими же суждениями и в устах людей, никуда не уезжавших и к отрясанию праха не склонных. Потом – в воспоминаниях переживших Войну и уезжавших из такой, например, страны, как Польша (по иронии судьбы, реализовавшей, не по своей воле и ценою адских лишений, мечту любого националиста – мононациональное государство). Этот психологический тип – беженец, эмигрант, космополит поневоле, утративший связь со страной рождения, – лицо ХХ века, начавшегося с геноцида христианских меньшинств в Турции, достигшего своей высшей точки во Второй Мировой войне, с последовавшим распадом колониальной системы и серией более или менее успешных попыток геноцида в бывших колониях, и закончившегося такими же попытками – на этот раз, на окраинах бывшего Союза и в Югославии. В ХХI веке та же стихия упрощения приобрела черты радикального ислама, но ниоткуда не следует, что это её последняя матаморфоза.
           Поэтому, если поставить себе целью назвать одним словом то, что, вопреки всем подлинным и мнимым различиям, роднит между собою самые страшные режимы,  движения и идеи новейшего времени (и не только), то это слово – упрощение. Не рискуя сильно ошибиться, можно определить степень зловредности очередного проповедника-реформатора, если пользоваться в оценке его проповеди простым критерием: приведёт ли её реализация к усложнению или упрощению сущего. Сто лет назад Россия вступила на путь социальной редукции; впоследствии её в этом деле переплюнули, осуществив редукцию национальную. Сегодня мы наблюдаем две новые волны редукции – религиозную, идущую с Ближнего Востока, и политическую, до недавних пор имевшую своею отправной точкой Америку. Сейчас, похоже, эта, последняя, волна переживает временный спад; насколько он устойчив, с некоторой степенью точности покажут скорые выборы во Франции. Что касается первой – религиозной – волны редукции, интуиция мне подсказывает, что и она слегка схлынет, но обе волны неизбежно вернутся, и весь вопрос в том, успеют ли их потенциальные жертвы с толком распорядиться передышкой.

* Под «большевизмом» я разумею здесь не партию, отколовшуюся от РСДРП в 1903 году, а, грубо говоря, первую-вторую фазу Советской власти (1917 – 1936).
 
21 comments|post comment

†Игорь Ростиславович Шафаревич [20 Feb 2017|12:40pm]
Shafarevich
03.06.1923 — 19.02.2017
13 comments|post comment

[19 Feb 2017|09:11pm]
– Один епископ рассказывал, что, когда он пришел на одно из первых своих занятий в духовную семинарию, священник из пожилых опытных монахов спросил: «Как вы думаете, что такое счастье?» Студенты начали отвечать, кто-то один сказал: «Счастье – это наследовать Царствие Божие». Он сказал: «Нет, не совсем так». Второй говорит: «Счастье – это, наверное, жизнь по заповедям». – «Неправильно, – говорит, – нет». Многие давали свои определения счастья, потом священник говорит: «Нет, все эти ответы не верны. Счастье – это хорошее настроение!»
5 comments|post comment

Из воспоминаний Б.Шлерата ч. 5. [10 Jan 2017|09:40pm]
Франкфуртский Университет (1943)
Сразу после выпускных экзаменов мои школьные товарищи были призваны в Вермахт – все, кроме трёх человек: одним был Карл-Хайнц Гершманн, который, как полуеврей, был обязан работать на фабрике, вторым – Бруно Карлссон, страдавший тяжёлой болезнью сердца и приступивший к изучению католической теологии в Высшей школе Св. Георга, а третьим я, поскольку весил меньше нормы и получил отсрочку от призыва.
        С жаром приступив к занятиям, я, однако, вскоре начал испытывать такое чувство, будто оказался не в своей лодке. Изо всей группы я был едва ли не единственным студентом мужского пола. Девица на девице. Все они уже отбыли трудовую повинность, либо были досрочно демобилизованы в силу так называемой «болезни RAD (Reichsarbeitsdienst)» – нарушения месячного цикла, нередко возникавшего у мобилизованных девушек. Многие носили траур – кто по брату, кто по отцу, а кто по жениху. Кроме них встречались раненые в униформе – большей частью офицеры и унтерофицеры, потерявшие руку или ногу. Уже во время торжественной церемонии при поступлении, когда каждого из нас, собравшихся в актовом зале, вызывали по имени, и облачённый в мантию с цепью ректор Платцхофф1, историк и убеждённый национал-социалист, скреплял рукопожатием вступление новичка в ряды академиков, я почувствовал в этот момент отчуждённость в его глазах.
        Поэтому я был рад, получив письмо из местного отделения НСДАП, сообщавшее о моём зачислении кандидатом в члены партии, и ещё одно письмо, с предписанием явиться в штурмовой отряд 11/63 в качестве рядового СА. Теперь у меня, наконец, был шанс что-то сделать для Германии! Мне, правда, было ясно, что деятельность в партийной организации, по сравнению со службой в Вермахте, всегда будет восприниматься как нечто второсортное. Повсюду говорилось, что после Войны вернувшиеся домой солдаты не станут больше терпеть зарвавшихся партийных бонз, уклоняющихся от отправки на фронт и умудряющихся при этом незаконно присваивать дефицитные продукты с оккупированных территорий. С этим, мол, будет покончено раз и навсегда. Всё будет иначе.
Кроме упомянутого письма, больше я из партийных инстанций не получал ничего. Тем не менее, теперь я имел право носить партийный значок, тем самым демонстрируя, что мне уже исполнилось восемнадцать. Ни один трамвайный кондуктор не смел больше спрашивать, нужен ли мне детский билет (что меня всегда ужасно злило). <...>
        Первой парой в 8 утра была лекция «Великие мыслители» профессора философии Фердинанда Вайнхандля2, обязательный курс для всех студентов философского факультета. Вайнхандль <...> обладал большим обаянием. Мне импонировала его юношеская взволнованность, смягчавшаяся приятным австрийским акцентом. <...> Будучи окружным спикером, он иногда являлся на занятия в униформе партийного функционера. Это каким-то образом сочеталось с его юношеской увлечённостью, но в нём не было никакой жёсткости, малейшего следа фанатизма. Не один я находил, что униформа совершенно ему не шла.
        Следующей была лекция историка древности Маттиаса Гельцера3. Его живость, владение материалом, юмор пробудили во мне страсть к предмету, и я с большим усердием читал все источники и специальную литературу, на которые он ссылался.
        Продуманный и методично выстроенный курс Германна Ломмеля4 «Историческая грамматика греческого языка», дал мне, ученику Эдуарда Борнеманна, мало нового. Ломмель старался толковать факты греческой грамматики исходя из неё самой, лишь изредка и после тщательной проверки приводя параллельный пример из древнеиндийского, латинского или литовского. Этот метод я впоследствии у него перенял. <...>
        Удручающее впечатление произвёл курс Франца Шульца «Немецкая литература XIX-XX вв.» Маленького роста, жовиальный господин, всегда элегантно одетый, нередко с гвоздикой в петлице, он приносил на занятия свои записи, сброшюрованные между двумя листами картона, и раскладывал их на кафедре. Однажды он начал лекцию словами: «Йозеф барон фон Айхендорфф смотрит на мир словно через цветные очки». Затем, раскрыв свои конспекты, он пробормотал: «Что это Отти мне здесь натворила?» Ещё немного подумав, поднял глаза, воздел руку и воскликнул: «Ну так вот…» Потом, обведя аудиторию победным взором, снова: «Ну так вот…» и, после короткой паузы, триумфально продолжил: «Совсем иной тип личности, нежели Йозеф барон фон Айхендорфф, представляет собою Кристиан Дитрих Граббе. Родившись в 1801 году в семье надзирателя каторжной тюрьмы – уже в 1836 его молодая жизнь угаснет в алкогольных парах – вступает он со своею пьесой «Герцог Готландский» на литературные подмостки». Следующая лекция началась со слов: «Как я уже указывал, Йозеф барон фон Айхендорфф смотрит на мир словно через цветные очки». Кстати сказать, «Отти» – это ассистентка кафедры Оттилия Боде, впоследствии вышедшая замуж за историка литературы Йозефа Кунца.
        Из других преподавателей я бы ещё хотел упомянуть Хельмута Рана, ассистента семинара классической филологии. Вследствие перенесённого в детстве полиомиелита Ран был инвалидом и не подлежал призыву. На меня он произвёл сильное впечатление своим остроумием, широкой образованностью и способом ведения занятий, напоминавшим метод Сократа платоновских диалогов. Я слушал у него латинскую стилистику и участвовал в семинаре по некоторым ранним диалогам Платона. Однажды в начале занятий он мне сказал: «Видите ли, г-н Шлерат, как филолог, Вы должны обладать чувством стиля. Посмотрите вокруг: там Вы видите бюст Еврипида, здесь – Реальную энциклопедию5 и старинные издания античных текстов. Вы должны признать, что Ваш партийный значок со всем этим совершенно не сочетается. Просто-таки вопиющий диссонанс!» Глубоко пристыженный, я позволил значку исчезнуть в недрах моего кармана. Свидетелями этой сцены было четверо или пятеро моих однокурсников, но мысль, что один из нас мог бы на него донести (что наверняка сулило бы Рану печальные последствия), пришла мне в голову лишь после Войны. Во время óно подобное допущение было совершенно немыслимо.
        Более тридцати лет спустя, в Берлине, на одном из занятий, которые я проводил для студентов отделения германистики, присутствовало несколько слушателей с прикреплённым на груди большим красным картонным значком: «Голосуй за SEW!6» (дело было незадолго до выборов). Тогда я вспомнил о том случае и подумал, чтó могло бы воспоследовать, сделай я теперь замечание, подобное тому, что в своё время сделал Ран. Эффект был бы невообразимый – и я, разумеется, промолчал.

Продолжение следует
----------------------------
1 Вальтер Платцхофф (1881 – 1969), немецкий историк, специалист по истории Франции, ректор Франкфуртского Университета с 1934 по 1944/5 гг. Ассоциированный член СС с 1933, НСДАП с 1937 года. Один из самых высокооплачиваемых историков Рейха. Немецкая Википедия утверждает, что в 1945 году Платцхофф был уволен «по политическим причинам»; между тем, на сайте Франкфуртского Университета даётся список его лекций по семестрам - вплоть до 1954 года...
PLATZHOFF,_Walter
2 Фердинанд Вайнхандль (1896 – 1973), австрийский профессор философии.
Weinhandl
Учился и защитил обе диссертации в Германии. С двадцатых годов был активистом «Народного движения» (Völkische Bewegung), с 1929 – председателем регионального отделения основанного А.В.Розенбергом «Союза борьбы за немецкую культуру» (Kampfbund für deutsche Kultur) в земле Шлезвиг-Гольштейн. С 1933 года – член НСДАП и СА. В 1942 году по рекомендации Хайдеггера перешёл из Киля в университет Франкфурта, но уже в 1944 переехал в австрийский Грац. Там у него произошло что-то вроде перелома в мировоззрении (возобладало католическое начало и приверженность немецкой христианской мистике), и от какой-либо партийной деятельности он отошёл и даже, похоже, вышел из партии. Поэтому после Войны Вайнхандль проходил по категории «малозапятнанных» (Minderbelasteter), что, однако, не помешало его уволить без объяснения причин. Студенты дважды собирали подписи за его восстановление в должности, но к преподаванию он смог вернуться лишь в 1950 году. В 1963 был награждён Австрийским крестом за достижения в науке и искусстве I степени.
3 Маттиас Гельцер (1886 – 1974), швейцарско-немецкий историк.
Bild_Gelzer
При нацистах пребывал в несколько двусмысленном положении, будучи, с одной стороны, членом оппозиционной «Исповедающей Церкви» (Bekennende Kirche), а с другой – активным сотрудником «Общего дела» (Gemeinschaftswerk), одного из двух проектов в рамках так называемой «Акции Риттербуша», нацистского предприятия, направленного на привлечение учёных к сотрудничеству с режимом (конкурент знаменитой Аненербе). О направленности работ Гельцера того времени можно судить по названию его статьи «Расовый фактор в анализе причин Пунических войн» в сборнике «Рим и Карфаген» (Der Rassengegensatz als geschichtlicher Faktor beim Ausbruch der römisch-karthagischen Kriege. In: Rom und Karthago. Ein Gemeinschaftswerk, hrsg. von Joseph Vogt, Leipzig, S. 178–202). Тем не менее, Гельцера считают основоположником социальной истории Рима; его докторская диссертация «Аристократия Римской республики» (Die Nobilität der römischen Republik, 1912) стала поворотным пунктом в исследовании римской истории, до того всецело определявшемся традицией Моммзена.
4 Германн Ломмель (1885 – 1968), выдающийся немецкий индоевропеист и историк религии. Впоследствии, уже после Войны, он стал научным руководителем Шлерата, о чём (надеюсь) ниже.
Lommel
5 Реальная энциклопедия науки о классической древности (Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft), иначе «Паули-Виссова» – фундаментальное справочное издание, охватывающее все стороны античной культуры и истории. Первое издание (1839 – 1852) состояло из шести томов. В данном случае речь, скорее всего, идёт о третьем издании (второе не состоялось), предпринятом Георгом Виссова в 1890 году. К тому моменту, о котором идёт речь у Шлерата, успело выйти 52 тома, не считая приложений. Последний, 84-й, том вышел в 1980 году – спустя девяносто лет после начала издания. Мне известен ещё один подобный пример The Assyrian Dictionary, словарь аккадского языка Института Востоковедения Университета Чикаго, выпускавшийся отдельными томами с 1921 по 2011 год.
6 SEW – Социалистическая Единая Партия Западного Берлина (Sozialistische Einheitspartei Westberlins) – западноберлинская партия-сателлит СЕПГ (иными словами, компартия Западного Берлина). Упоминаемый Шлератом значок выглядел примерно так:
SEW_Abzeichen
16 comments|post comment

Е.Ф.Савинова (1926-1970) [26 Dec 2016|11:42am]
Сегодня - девяносто лет со дня рождения Екатерины Фёдоровны Савиновой. Пытаясь подобрать снимок для этого поста, понял, что ни одна фотография не передаёт удивительного очарования её лица. Лишь благодаря фильму Е.И.Ташкова "Приходите завтра" оно останется в нашей памяти не искажённое шутовским антуражем "Женитьбы Бальзаминова" или, прости Господи, "Кубанских казаков". А "Серенада" Шуберта в её исполнении - лучшим памятником её уникальному таланту и трагически оборванной жизни.

Лет двадцать назад в эфир вышла посвящённая Е.Ф.Савиновой девятая часть телевизионного цикла "Чтобы помнили..." Позже было много передач и публикаций (ещё бы, такой материал - самородок из Сибири, запрет на профессию, болезнь, трагическая гибель!), но все они были отмечены той или иной степенью желтизны и оттого кощунственны. Впрочем, может быть, я ошибаюсь, судя огульно, но уверен, что фильм Л.А.Филатова, как и весь цикл, - непревзойдённый образец совестливого ума, чувства меры и деликатности. Неделю назад посмотрел его во второй раз спустя двадцать лет - и поймал себя на мысли, что никого из участников нет в живых...
2 comments|post comment

Из воспоминаний Б.Шлерата ч. 4. [18 Dec 2016|08:00pm]
Гимназия Лессинга (продолжение)
        Поначалу около четверти моих одноклассников были евреи. Однако по этой причине никогда не возникало ни малейшей отчуждённости или трений. Что кто-то из нас еврей, мы узнавали, как правило, лишь если тот рассказывал о подарках к празднику Кущей1. Все эти евреи эмигрировали в течение первых двух лет, большей частью, в Англию или Америку2. Но у нас в классе ещё оставался один полуеврей, Карл-Хайнц Гершманн, отец которого поехал работать в Россию (он был инженером) и получил советское гражданство. Карл-Хайнц беспрепятственно окончил гимназию, получил аттестат и до конца Войны должен был работать на фабрике, пока все мы служили в армии. Он был самым остроумным и воспитанным в классе, его все любили. Никому из нас и в голову не пришло бы относиться к нему как к чужаку из-за его происхождения.
        Что этот пример не был чем-то исключительным, явствует из письма Отто Шуманна М.Хавенштайну от 21.6.1942: «Весь класс был возмущён несправедливостью к одному из учеников, полу- или четверть-арийцу, чьё происхождение было предметом постоянных намёков преподавателя, который его не выносил. Все как один встали на сторону товарища. А ведь все они – в Гитлерюгенде!» <...>

        …Значительную часть времени занимала служба в отряде Гитлерюгенда. Я вступил туда относительно поздно, в конце 1935 года, незадолго перед тем, как это стало общеобязательным. Родители не хотели, чтобы я оставался одиночкой и был оторван от того, что в значительной мере определяло жизнь моих сверстников, хотя и не доверяли компетентности и ответственности вожатых. Лишь после долгой беседы с вожатым Гердом Аммельбургом отец согласился записать меня в отряд ГЮ. <...> Доверие родителей не простиралось, однако, столь далеко, чтобы позволить мне ходить в многодневные походы и ночевать в палатке. Этому, со свойственною ей чрезмерной заботливостью, воспротивилась мама. В воспоминаниях других бывших членов Гитлерюгенда то было время летних лагерей, спальных мешков и костров. У меня же спального мешка не было, и сидеть с товарищами у костра мне тоже не довелось.
        Вообще говоря, деятельность этих молодёжных организаций сильно различалась в зависимости от отряда, квартала и т. д., поскольку не была централизованна, хотя, разумеется, им была предписана некая общая линия, и вожатые были по горло завалены соответствующими брошюрами и инструкциями. Так называемый «принцип единоначалия»3 соблюдался лишь на высших ступенях иерархии – подобно тому как, несмотря на «четырёхлетний план», хозяйство также не было централизованным и коренным образом отличалось от социалистической плановой экономики. В «благополучном» районе города вожатыми были большей частью гимназисты, которые были лидерами и у себя в классе, так что деятельность Гитлерюгенда выглядела здесь совсем иначе, нежели в рабочем квартале. В нашем отряде служба состояла из спорта, чреватого для меня здесь теми же унижениями, что и в школе, строевой подготовки, в которой я также был одним из последних, и совместных вечеров с песнями и чтением вслух, в частности, книг о Карле Великом и «Битвы за Рим» Феликса Дана4. Навязывания нацистской идеологии в моём отряде, похоже, не было.
        Доминирующим ощущением была атмосфера нескончаемого спортивного празднества, чувство, что будущее принадлежит исключительно молодым. Старики скоро уступят нам дорогу, в том числе, и «старые бойцы»5, и толстопузые штурмовики из СА – никакой разницы! «Новое время принадлежит нам!» – время вечной молодости. Никто из нас не думал, что и сам когда-нибудь состарится.
        Насколько я помню, Юнгфольк и Гитлерюгенд значили для меня не так уж много – за исключением многочасовых «пропагандистских маршей» по совершенно не знакомым мне жилым кварталам Франкфурта. На них зачастую собиралось по несколку сот мальчиков, и можно было с удивлением встретить вожатых высшего ранга – однорукого юнгбанфюрера Хайлара Рипера или даже гебитсфюрера6. Когда, спустя какое-то время мы уставали маршировать, возникало состояние своего рода транса. Военные барабаны всё гремели и гремели, портупея скрипела, песен больше не было. Человек испытывал странно противоречивое ощущение: с одной стороны, полное погружение в себя, изоляцию, с другой – чувство общности, растворения в коллективе. Впоследствии мне, с моей виолончелью, довелось участвовать в репетициях гарнизонного оркестра под управлением проф. Шербера, на которых мы неустанно играли Большие концерты Генделя, исполнявшиеся затем во время праздников. Пошлый антураж этих празднеств – марш со знаменем, энергичные выкрики из разных, заранее распределённых, мест зала – не слишком меня впечатлял, но только не песня, всякий раз трогавшая меня до глубины души: «Святая Родина, в опасности твои сыны сплотятся вокруг тебя. Святая Родина, в окружении врагов мы все стоим плечом к плечу». <...>
        «Найти своё место в обществе», «быть частью целого» считалось в Третьем Рейхе делом первостепенной важности. В иных формулировках та же самая задача ставится и в других местах. В социалистическом обществе – «влиться в социалистический коллектив», в странах свободной экономики –  «встроиться в команду, проявить ability to work with others». В любом случае, одиночке придётся туго. Стоило бы, однако, поразмыслить над тем, сколь важен вклад одиночек во всех областях науки и искусства – вклад, которого иначе как пребывая в одиночестве осуществить невозможно. Если сегодня во главу угла и поставлен идивидуум – его правам, его голосу на выборах, его самореализации придаётся наивысшее значение – результатом всего этого отнюдь не стала совокупность одиночек. Индивидуалисты похожи друг на друга как цыплята в инкубаторе и с величайшей лёгкостью вливаются в коллективы, преследующие те или иные интересы.
        Мой отец никогда не был членом НСДАП. Не помню, в каком году это было, когда мама стала донимать его уговорами вступить  в партию. Её аргумент: «Ясно же, что после Войны учебники будет выпускать только партийное издательство Элерс. Тогда ты рад будешь, если тебя, как беспартийного, сделают вахтёром. Будешь сидеть в будке и смотреть за тем, кто входит, кто выходит. Должен же ты, наконец, иметь ответственность перед семьёй!» В конце концов, отец отправился в местную ячейку. Я подбежал к окну и, спрятавшись за занавеской, смотрел ему вслед. «Вот идёт неудачник», – подумал я про себя. Вскоре он вернулся с сообщением, что приём в партию временно прекращён. На следующий день мама сказала мне: «Папа рад, что сейчас вступить в партию нельзя, поскольку, как он говорит, надо всегда стараться избегать дурного общества». Спустя несколько дней я услышал из его уст те же слова, но в более общей форме: «Если тебе настойчиво предлагают с кем-то сотрудничать или куда-нибудь вступить, следует, в первую очередь, присмотреться к тем людям, что там работают. Думаю, это важнее программы или устава. Человек всегда должен стараться избегать дурного общества». <...>
        На летние каникулы 1939 года мы, по приглашению старых знакомых, отправились в Нойштадт, что в Верхнем Пфальце. Мария Ф., много лет заведовавшая швейной мастерской при психиатрической больнице в Регенсбурге, выйдя на пенсию, построила там дом и купила машину. Сама она, из-за больных бёдер, водить не могла, и отец, тогда только что получивший права, возил нас по ближним и дальним окрестностям. Мария была очень набожна и каждое утро в шесть утра ходила к мессе. Когда мама готовила завтрак, Мария уже возвращалась домой из церкви – широко размахивая руками (в левой – молитвенник) и хромая. Однажды при ней зашла речь об эвтаназии – умерщвлении душевнобольных, введённом по указу Гитлера в 1941 году. Мария сказала: «Гитлер – преступник, но, что касается эвтаназии, это было благое дело. Я знаю, о чём говорю. Эти люди не имеют отношения к этому миру». На возражение отца, что это нарушение Пятой Заповеди, и никто не имеет права убивать, она ответила, что душевнобольные одержимы дьяволом, и устранить их – богоугодное дело. Она говорила с такой убеждённостью и была настолько не склонна к какой-либо дискуссии, что родители ничего больше говорить не стали.

Продолжение следует
----------------------------
1 Суккот. Я перевёл нем. Laubhüttenfest традиционным «праздником Кущей», хотя на сегодняшний день русский читатель скорее поймёт, о чём речь, если написать «Суккот»
2 Надо же, какая неожиданность! Впрочем, этот, мимоходом упомянутый, факт о многом говорит; еврейская община Франкфурта была одною из самых богатых в Германии, что сыграло решающую роль в деле (само)спасения, поскольку имущественный ценз для въезда в Британию составлял, насколько я помню, сто фунтов, что по тогдашнему курсу приблизительно соответствовало десяти тысячам долларов, а по нынешнему – примерно ста тысячам. Не Бог весть что, но у многих этих денег не было, а чуть позже Третий Рейх опомнился и стал обдирать евреев как липку, так что выехать, к примеру, из Вены после Аншлюсса можно было только при наличии очень влиятельных связей.
3 Нем. Führerprinzip, нечто вроде «беспрекословного подчинения начальству», одно из ключевых понятий нацистской идеологии.
4 «Битва за Рим» – исторический роман немецкого юриста, историка и писателя Феликса Дана (1834 – 1912) о разгроме остготского королевства в Северной Италии при Юстиниане.
5 «Старые бойцы» – члены НСДАП, вступившие в партию до 1933, а особенно – до «пивного путча» 1923 года. Чаще всего так называли ветеранов СА.
6 Jungbahnführer – высшее звание в Юнгфольке; Gebietsführer – глава окружного отделения Гитлерюгенда.
28 comments|post comment

Из воспоминаний Б.Шлерата ч. 3. [04 Dec 2016|08:14pm]
Рёмерштадт (продолжение)
...Этажом выше жила примечательная семья – супружеская пара с сыном <...> Супруги Фолльрат выделялись красотой и элегантностью. Муж имел спортивную фигуру, светлоголубые глаза, тёмные, коротко стриженные волосы и всегда ходил в гамашах. У жены была впечатляющая чёрная шевелюра, она носила яркие бусы и очень короткие юбки. Он был судьёй. Соседи с волнением следили за стремительным взлётом его карьеры, что было вполне естественно в таком средоточии сплетен, как Рёмерштадт и в те времена, когда престиж определялся исключельно служебным положением. Окружной судья, старший окружной судья, председатель суда низшей инстанции, член коллегии земельного суда, председатель земельного суда. Столь же стремительно было и его продвижение в СС. Он имел обыкновение по многу часов, лёжа на подоконнике, наблюдать за жизнью на улице. Иногда при этом на нём была форма. Мои родители этого (естественно!) не замечали, я же пристально и заворожённо наблюдал за сменой знаков отличия. У меня была брошюра, где всё это разъяснялось, и я докладывал родителям: «Сегодня у него новая звезда – значит, он теперь шарфюрер, а сегодня ещё и лычка возле звезды». Так он дошёл до оберштурмбаннфюрера – четыре звезды и лычка в петлице. По утрам, между 7-ю и 8-ю, супруги часто вместе маячили в окне, явно потешаясь над служащими, спешившими по тогда ещё незастроенному пригорку к Праунхаймер Ландштрассе, чтобы успеть на автобус. Фрау Фоллрат часто говорила моей матери: «Все они – кули. Ваш муж, хотя и доктор, но, всё равно, тоже кули, обязанный явиться (дословно – «приплясать», Д.Б.) на службу минута в минуту. Мой муж – судья, ни от кого не зависит и может сам решать, когда идти в суд. Он подотчётен лишь самому себе». Однажды она сказала матери: «Сегодня утром я насчитала семерых нищих и подумала про себя, что с каждым из них с удовольствием легла бы в постель. Ну, одного, правда, вначале желательно было бы отмыть. Это было бы классно!» Это малопонятная фраза вряд ли застряла бы у меня в памяти, если бы мама не воскликнула в ужасе: «Но, фрау Фолльрат, ребёнок же всё слышит!» Та в ответ: «Если он так же невинен, как Вы, то он ничего не понял». <...>  Как-то раз супруги Фолльрат пришли к нам домой. Она сидела, положив ногу на ногу, он стоял рядом, положив руку ей на плечо. Не помню, как разговор коснулся этой темы, но мама сказала: «Во времена нашей помолвки мы в Мюнхене побывали на всех постановках вагнеровских опер, но теперь Вагнер вызывает у нас отторжение». Фрау Фолльрат выпрямилась в кресле и заявила: «Вы, вероятно, начитались Ницше, но он же был сумасшедший! Вагнер – величайший из композиторов. Мой двоюродный прадед – Петер Корнелиус!1 «Багдадского цирюльника» Вы, наверное, не знаете только до «Севильского» доросли. Петер Корнелиус объяснил бы Вам значение Вагнера, так что Вы бы и слова больше не могли сказать. Так какие же тогда композиторы не вызывают у Вас отторжения, кого Вы предпочитаете?» Мама послушно ответила: «Шуберта». И вот тут-то всё и началось! Фрау Фолльрат выпрямилась с победным видом как павлин, оглянулась по сторонам и изрекла громким голосом: „Ах, ну конечно, я и сама должна была догадаться. Браво, фрау Шлерат! Шуберт и слёзные железы! «Лёйзе флёен майне лидер»2 –  первостатейная пошлятина! <...> Она одёрнула юбку: «Подол задрался, эдак докторишке какая-нибудь глупость на ум прийти может. –  Знаете, какое прозвище было у Шуберта? Гриб! Вы же любите собирать грибы, может, как-нибудь и Шуберта своего найдёте. Если только его червяки не сожрут. В нём точно сидел червяк, когда он писал-писал, так и не дописал свою последнюю симфонию: «Э-э-эгон, куда ты, откуда, когда ты вернёшься назад?!»3 «Неоконченная» в точном смысле слова – недоделанная!» Тут вдруг представление резко закончилось. Помню только ярко-красное лицо отца с плотно сжатыми губами и восхищённое обожание, с которым герр Фолльрат взирал на свою жену. Я был раздосадован, что родители не сказали ничего в свою защиту. В моих глазах они испытали унижение.

Lessing-Gymnasium
Гимназия Лессинга во Франкфурте, где в 1935-43 гг. учился Шлерат. Снимок 1951 года, когда здание бывшей гимназии ещё принадлежало оккупационным американским властям. Видны следы бомбёжки (второй этаж практически разрушен). Впоследствии его снесли, и теперь гимназия размещается в стандартном железобетонном чудовище.

В гимназии Лессинга4 (1935-1943)
…Вскоре новым директором был назначен д-р Силомон, единственный упёртый нацист во всей школе. Он был автором (вернее, соавтором) трактата «Народ и фюрер», образчика извращённого идеологически выдержанного изложения истории. В нашем классе он вёл историю и, позже, латынь. Я вспоминаю о нём с симпатией: он был очень справедлив и совершенно предсказуем. Задним числом я задаюсь вопросом, не повредили ли мне его уроки. Образ истории в его подаче скользил по поверхности. <...> Однажды я испытал большую неловкость, когда на праздничном утреннике по случаю дня рождения фюрера, Силомон читал отрывок из «Майн кампф», где Гитлер описывает, как он, временно потеряв зрение, лежал в лазарете. Дойдя до слов «И тогда я решил стать политиком», наш директор разразился слезами и лишь спустя какое-то время смог взять себя в руки. Никогда прежде – и никогда впоследствии – я не видел плачущего учителя. Когда, уже после Войны, я говорил с некоторыми из своих коллег о Силомоне, все они в один голос свидетельствовали, что, хотя он и был убеждённым нацистом, но, совершенно точно зная, что большинство преподавательского состава придерживается прямо противоположных воззрений, никогда не прибегал к давлению, а наоборот, всех покрывал. Это согласуется с тем, что Отто Шуманн5 сообщал в письме от 16.8.1935 своему берлинскому коллеге М.Хавенштайну: «Новый директор, Силомон, не слишком большое светило, зато порядочный человек; разумеется, член партии (без этого ни здесь, во Франкфурте, ни, думаю, где бы то ни было никто не станет ничем), но явно честный и убеждённый (хотя и «мартовская фиалка»6), изо всех кандидатов на это место <...> несомненно наиболее приемлемый» и снова, в письме от 21.1.1936: «С директором мы по-прежнему ладим, хотя он и небольшого ума (когда держит речь – больно слушать), но, как я Вам уже писал, человек порядочный, искренне убеждённый, не фанатик и очень старается» (не знаю, можно ли разделаться с учёным основательнее, Д.Б.)
        Главным моим учителем, оказавшим на меня определяющее влияние, был Эдуард Борнеманн7. Превосходный филолог-классик, он был прекрасным преподавателем, заражавшим своею увлечённостью слушателей. <...> Для нас, гимназистов, не было секретом, что Борнеманн – решительный противник нацистов. Но, хотя у нас в классе были члены Юнгфолька8 и Гитлерюгенда высокого ранга, никому и в голову не приходило на него донести. Помню, как он однажды принёс в класс плакат «В Юнгфольк вступай!9» и прокомментировал: «Слабоумных в компанию вступай, не умеющих грамотно составить фразу на родном языке».
        После каникул занятия всегда начинались с торжественной линейки и поднятия флага во внутреннем дворике. Парадом преподавателей и учеников, в сопровождении труб и барабанов, командовал учитель физкультуры Вебер. После короткой приветственной речи директора, под звуки государственного гимна и команду «Знамя вверх!» поднимался флаг. В начале каникул этот флаг незадолго до конца занятий поднимал завхоз, и во время линейки его с теми же церемониями спускали. И вот однажды мой одноклассник Кристоф Рорбах <...> за час до линейки поднял на флагшток старое ведро, после чего влез наверх и закрепил шнур узлом. Когда это было обнаружено, поднялся большой переполох. Охваченный ужасом и гневом директор заявился в наш класс, где как раз вёл урок Борнеманн, и потребовал, чтобы Карлхайнц Финкель, как лучший спортсмен, пошёл с ним и достал ведро с флагштока. При всём желании, тому не удалось взобраться на верхотуру, и всем классам пришлось остаться после конца занятий, а преподавателям – искать нарушителя. Борнеманн начал расследование словами: «Ни для кого не секрет, что флагшток – предмет большой политической важности. Поэтому всем вам должно быть ясно, что над политически важным флагштоком издеваться нельзя. Но прежде всего это глупо, потому как сейчас мы уже могли бы сидеть дома и есть суп. Меня совершенно не волнует, кто это сделал, но мой суп стынет, и меня это бесит».

Продолжение следует
----------------------
1 Петер Карл Август Корнелиус (1824 – 1874), немецкий композитор и поэт, сподвижник и друг Вагнера (из чего, не сильно рискуя ошибиться, можно заключить, что композитором он был невеликим), автор оперетты «Багдадский цирюльник».
2 Издевательский парафраз первых слов «Серенады» Шуберта: Leise flehen meine Lieder – «Песнь моя летит с мольбою // Тихо…»; Läuse Flöhen meine Lieder – буквально: «Вши-блохи мои песни»
3 Намёк на основную тему «Неоконченной Симфонии»: Frieda, wo kommst du her, wo gehst du hin, wann kommst du wieda? Причём там «Эгон» – непонятно.
4 Гимназия Лессинга во Франкфурте – одна из старейших гуманитарных гимназий с богатейшими традициями. Основана в 1519 году как городская школа для обучения латыни детей из знатных семей. Названа в честь Г.Э.Лессинга (1729–1781), немецкого просветителя, известного, помимо всего прочего, своим филосемитизмом, что сказалось и на гимназических традициях (см. ниже).
5 Отто Шуманн (1888 – 1950), филолог, специалист по средневековой латыни, и/о директора гимназии Лессинга в 1934/5, 1939-42 и 1945/6 гг.
6 «Мартовская фиалка» – прозвище вступивших в НСДАП после выборов в Рейхстаг в марте 1933 г.
7 Эдуард Борнеманн (1894 – 1976), крупный филолог-классик, профессор Франкфуртского Университета и преподаватель латыни и греческого в гимназии Лессинга. Автор (в соавторстве с Э.Ришем) древнегреческой грамматики, по которой до сих пор учатся студенты немецкоговорящих стран.
8 Юнгфольк – детская нацистская организация, аналог пионеров. Комментарий исправлен, поскольку я сам ошибочно считал "нацистскими пионерами" Гитлерюгенд, куда, на самом деле, вступали, начиная с 14 лет (стало быть, именно Гитлерюгенд - аналог комсомола, а не наоборот).
9 В оригинале – «Trete ein in das Jungvolk!», с нарушением синтаксиса (отделяемая приставка должна идти в конец предложения: «Trete in das Jungvolk ein!»).
28 comments|post comment

Из воспоминаний Б.Шлерата (продолжение) [29 Nov 2016|03:56pm]
Schlerat
До и после прихода к власти нацистов (стало быть, 1932-33 гг.)
Годы перед приходом Гитлера к власти отмечены в моей памяти нуждой и хаосом. Родители часто упоминали в разговорах семь миллионов безработных. Безработица же означала тогда низвержение в ничто.
        С утра до вечера раздавались звонки в дверь. Самые разные люди просили подаяния. Мать обычно давала им бутерброд или пять пфеннигов. Если за день приходило слишком много народу, она переставала открывать, и тогда мы, спрятавшись за занавесками, смотрели, ушёл ли очередной попрошайка. Часто, в отчаянии, они ещё подолгу сидели на лестнице. <...> Многие из нищих были хорошо одеты. Некоторые стояли молча, когда им открывали, другие пространно описывали свои невзгоды, третьи предлагали выбить ковры. Однажды мать насчитала за день шестнадцать человек.
        Одну из лавок по Адрианштрассе превратили в тёплую бытовку. Она была битком набита людьми, частью сидевшими на табуретках, частью стоявшими. <...> Родители говорили, что в подобных помещениях было строжайше запрещено говорить о политике: «Не то сразу дойдёт до смертоубийства». Поскольку весь наш район был обеспечен централизованным теплоснабжением, этим людям приходилось идти сюда из других частей города. Я проходил мимо этой лавки с лёгким ужасом, глядя на одетых в тёмное людей, которые, казалось, целыми днями стояли или сидели молча. Помню одного, неизменно сидевшего справа от окна и неподвижно читавшего толстую книгу. Я спросил: «Что читает этот человек?» - «Да, Бог мой, что ему теперь читать…» - ответила мать. <...>
        …В 20-е и начале 30-х тон на улицах задавала разного рода униформа. Мало того, что во всех партиях было военизированное крыло, – члены религиозных и мировоззренческих общин, музыкальных обществ, землячеств – все носили свою униформу, в том числе и вне «службы», чтобы подчеркнуть принадлежность к своим. Время от времени происходили жестокие уличные столкновения, иногда политические убийства. «Это коммунисты дерутся с нацистами, – говорил отец. – Одни хуже других. Позор человечества». Сам я не имел об этом никакого представления.
            Что ещё сказать о партиях? Произносились чьи-то имена, но всё это представлялось каким-то немыслимым лабиринтом. Пожалуй, так же воспринимало это и большинство взрослых: «Монархия себя изжила» – «Германия окружена врагами, которые стремятся её уничтожить». Безнадёжность, страх перед будущим – таково было всеобщее настроение.

…Смена власти в 1933 году отчётливо сохранилась в моей памяти. Насколько отличаются мои воспоминания от того, что писалось и говорилось о ней все годы после Войны! Я помню её как чудовищной силы коллективное переживание счастья. Униженный народ, оскорбляемый и презираемый всем остальным миром, погружавшийся в хаос и нищету, - встал с колен. Жизнь снова обрела смысл. Французы никогда больше не вторгнутся в Рур! Заботы, преследовавшие людей ещё в начале года, рассеялись как дым. Люди обнимались от радости. С улиц исчезли попрошайки. Снова стало можно без страха ходить по ночному городу. Взломы квартир отошли в прошлое. Огородники разобрали свои самострелы. Коммунисты толпами вступали в НСДАП,  и даже евреи подавали заявления о приёме в партию. Но главное – мир стал проще (выд. мною, Д.Б. По-моему, это ключевая фраза убойной силы). Политические отношения после Первой Мировой войны для большинства немцев оставались покрыты мраком. Ретроспективно они казались страшным, безумным сном. Это ощущение счастья длилось, насколько я помню, вплоть до 1938 года, когда поначалу возник дефицит сливочного масла, и это, казалось бы незначительное, обстоятельство заставило многих задуматься. Оно действовало как шифрованное сообщение – требовалось лишь опознать его и правильно прочесть. Голодные годы в конце Первой Мировой войны были ещё свежи в памяти. Росло предчувствие надвигающейся войны. И все очень этого боялись.
            Среди людей попроще масло было тогда символом статуса. Рабочие почти никогда не могли себе его позволить и довольствовались безвкусным маргарином «Рези». Мелкие служащие могли скрасить свой рацион маслом чаще – если домохозяйка умела экономить. Многие покупали маргарин в другом районе, чтобы обмануть бдительность любопытных соседок. Мой друг Эрнст Хельмлингер говорил своим родителям: «У Бернфрида в доме всегда есть масло».
          История писалась и пишется теми, кто пережил приход Гитлера к власти совсем иначе, так что в конечном счёте память о первых счастливых пяти годах оказалась стёрта из общей памяти и последовательно заменена официальной версией. Всякая критика, всякое высказывавшееся тогда недовольство – а всё это, безусловно, было – старательно затушёвывалось, а тень страшного конца постепенно простиралась всё глубже в прошлое. Мрачные предчувствия 1941-2 гг. оказались спроецированы на 1933, будто уже и тогда всё было заранее ясно. Постоянно воспроизводимые переживания тех, кто подвергался преследованиям и истязаниям, понемногу заслонили все прочие воспоминания. Тем самым в массовое сознание оказался внедрён непреложный исторический факт, как нельзя лучше подтверждаемый частной биографией. Я не пытаюсь представить это как грандиозную попытку вытеснения – поскольку большинству и вытеснять было нечего, - но скорее как колоссальный публицистический успех. И, разумеется, как победу истины. То, что в своё время было скрыто, вышло на свет. Но, на сегодняшний день, маятник качнулся слишком далеко, и образ тех лет снова оказался искажён.

Продолжение следует
32 comments|post comment

Из воспоминаний Б.Шлерата [27 Nov 2016|04:13pm]
Schlerath
Бернфрид Шлерат (1924-2003) - крупный немецкий индоевропеист, человек выдающихся (по-видимому, не вполне реализованных) способностей и, по слухам, крайне тяжёлого характера. Помимо собственно научных трудов, за три года до смерти Шлерат опубликовал книгу воспоминаний "Das geschenkte Leben" («Жизнь в подарок»), где, зачастую с неудобоваримым натурализмом и не заботясь о благопристойности, описывает быт и нравы Германии до при и после Гитлера. Ниже - несколько выдержек (перевод и примечания - мои, Д.Б.).

В летнем лагере при евангелической общине
(1930 год, автору шесть лет)
...Перед домом в большом плетёном кресле сидела пожилая сестра, вышивавшая что-то на большом чёрном покрывале. Она приветливо меня поманила: «Поди сюда, мой милый!» Наконец-то кто-то проявил обо мне заботу! Я радостно к ней подбежал. «Стань здесь! Подойди поближе!» - Что-то меня насторожило. Что-то в этом ласковом голосе, в этой полуулыбке было не так. «Дай руку!» Она взяла мою руку в свою раскрытую левую ладонь, и тут же на мою кисть обрушился сильный удар. – «Посмотри на меня!» Голос был всё таким же ласковым. «Ты ведь прекрасно знаешь, за что это». Я испытывал сильный страх, но слёз не было <...> «Скажи мне, за что ты получил шлепок!» Мои мысли сновали туда и сюда, безуспешно. Единственным грехом, о котором я знал, было ковыряние в носу. Но в носу я точно не ковырял. «Так ты не хочешь говорить, за что тебя шлёпнули? Знаешь, ты кто? Ты
упрямец. Это очень нехорошо. Всякий может сделать что-то дурное. Но если человек не раскаивается - значит, он упрямец. Это плохо. Убирайся, не хочу тебя больше видеть». Евангелическое моральное богословие как глубинный культурный пласт*. Я и по сей день не знаю, в чём тогда провинился.

*В оригинале -
gesunkenes Kulturgut, центральное понятие теории одного из ведущих нацистских литературоведов Ханса Науманна (1886-1951), противопоставлявшего "глубинную культуру" - "gesunkenes Kulturgut" - народных масс "поверхностным слоям" высокой культуры.

...Через неделю я однажды увидел на лугу большую толпу. Должно быть, там собрались все дети лагеря. Я поспешил туда, поначалу не мог ничего разглядеть, но был вытолкнут вперёд чьими-то заботливыми руками. И тут я увидел, что толпа образовывала большое кольцо, в центре которого стояла маленькая белокурая девочка, плотно закрывавшая лицо обеими руками. Плечики её вздрагивали от неудержимых рыданий, волосы склеились, из кармана фартука выглядывал мокрый, насквозь пропитанный слезами платок, платьице висело на ней криво, один чулок сполз. Толпа глумливо скандировала: «Плакса! Плакса! Плакса!» - частью хором, частью отдельными, низкими и высокими выкриками. Лица, особенно у девочек, лучились сладострастным усердием. Я ощутил одиночество девочки, изо всех сил пытавшейся найти последнее прибежище за прижатыми к лицу руками. Одиночество в толпе. Какая-то девочка наклонилась ко мне, взяла оба моих указательных пальца и показала, как надо дразнить: «Ты должен кричать "Плакса!"» Я стал тыкать пальцем, бормоча в печальном удивлении «плаксу». Одна из воспитательниц стояла возле «плаксы» и умудрялась перекрикивать толпу: «Это длится с нею уже три дня. Но теперь-то мы отучим её ныть - пла-кса! пла-кса!!!» Но самое страшное было ещё впереди. Воспитательница воскликнула: «А ну-ка поглядим, что за чу-у-удное личико у нашей плаксы!» Нет, нет, этого не должно было произойти! Но это стало реальностью. Воспитательница, с помощью двух старших девочек, отжала её руки, из последних сил пытавшиеся защитить лицо, вздёрнула голову за волосы, так чтобы оно всем
стало видно - всё в соплях, глаза выпучены, рот перекошен. Во взгляде боль и отчаяние. Толпа радостно взвыла <...> Эта сцена неделями преследовала меня по ночам.


В начальной школе
(Франкфурт, 1933 г.)
В школе, находившейся всего в нескольких сотнях метров от нашего дома, проблем у меня не было. Между тем телесные наказания были в порядке вещей. Время от времени школьникам приходилось выбирать между тяжёлой указкой и маленькой гибкой тростью. Бывалые выбирали указку.
<...> Но меня всё это не касалось. <...> Как правило, если не всегда, порке подвергались дети из простых семей. <...> С поркой связан и величайший проступок в моей жизни, воспоминание о котором преследует меня по сей день, и оправданий которому я найти не могу. Незадолго до этого в нашем классе появился новый ученик. Звали его Март. От других моих одноклассников он отличался наголо остриженой головой и плохо пришитыми к куртке заплатками всевозможных цветов. Как-то я спросил его, почему он так коротко стрижёт волосы. Он ответил: «Парень, ты дурак? За деньги на парикмахерскую мой отчим может выпить три кружки пива. Так что ему проще стричь меня самому – машинкой».
Однажды до начала урока Март был поставлен перед классом, и господин Шефер (директор школы,
Д.Б.) начал свою речь:
- Хочу рассказать вам, что за ученик завёлся в нашем классе. В то время как вы отправляетесь по домам к своим родителям, Март до позднего вечера шляется по улицам, крадётся дворами и роется в мусорных баках. Если находит там что-нибудь съедобное, то съедает. Заплесневелый хлеб и гнилые овощи.
Шефер повернулся к мальчику и заорал:
- Почему ты это делаешь?
- Потому что я голоден.
В ту же секунду Шефер отвесил Марту такую затрещину, что тот рухнул на пол.
- Видите, как он врёт? Он не идёт домой, потому что не хочет работать. Он ни разу не выполнил домашнего задания. Он врун, дурак и лентяй. С ним никто не хочет иметь дела - он сменил уже две приёмные семьи.
Марта положили на переднюю скамью, и он получил три удара тростью.
- Оставайся лежать, - сказал Шефер. - Это ещё не всё.
Обернувшись к классу, он спросил:
- Что нам теперь с ним делать?
И тут я произнёс слова, которых с тех пор не могу себе простить. Это произошло так быстро, но и спустя шестьдесят с лишним лет они лежат камнем у меня на душе, и нет мне прощения. Я сказал:
- Мы просто не будем больше с ним ни говорить, ни играть.
Господин Шефер просиял, подошёл ко мне
со взволнованным видом и, положив руку на плечо, произнёс:
- Бернфрид, это просто отлично! Выйди перед классом и повтори то, что ты только что
сказал, но громко - так, чтобы все слышали!
Пока он вёл меня к доске, мой взгляд упал на несчастного Марта, лежавшего скрючившись на скамье и тихо скулившего.
<...> На секунду мне представилось, будто я сам преступник, и я понял, что совершил ошибку. Лишь вполголоса произнёс я роковую фразу, которую затем ещё раз громко и отчётливо повторил учитель. Было ощущение, что меня презирает весь класс.<...>
Дома я сразу всё рассказал матери - в надежде путём объяснения или каким-нибудь чудом получить отпущение. Но мать мне не помогла - она только притихла. Вечером родители о чём-то говорили в библиотеке за закрытой дверью. Вскоре после этого они вышли из дому и пошли к господину Шеферу. О чём там шла речь, я не знаю. На следующий день, после завтрака, когда отец уже ушёл, мать всё повторяла про себя: «Шефер - подлец. Шефер – подлец». Спустя несколько недель Марта перевели в другую школу, а вскоре после этого исчез и Шефер; тем временем к власти пришёл Гитлер, и Шефера уволили - он занимал какую-то должность в социал-демократической партии. По слухам, он стал агентом в какой-то москательной фирме. Когда после Войны - шёл уже 1945 год - стало известно, что Шефер получил место школьного советника* в округе Узинген, отец произнёс только одну фразу: «Да, вон оно теперь как...»

*
Schulrat - что-то вроде начальника РОНО.

Продолжение следует.
26 comments|post comment

Об "оптимизации" медицины [27 Nov 2016|04:08pm]
Неужели эти люди не понимают, что разрушать такую больницу равноценно строительству газовой камеры?! Они не думают, что ладно - люди, подумаешь там, людишки какие-то - Бог все видит?! Не боятся они его? Или свечками откупятся, храмами? Эй, ребята, чиновники, радетели за наш бюджет!!! Да вот ведь - люди, и каждый человек и есть ХРАМ! Не надо строить храмы, не отмолят там ваши грехи, лучше помогите детям, чтобы их матери живы были. Да, эти дети, может быть, вам и спасибо не скажут, но зато вы сами будете чувстовать себя честными людьми! Или вы не знаете, какой это кайф, удовольствие быть в ладу со своей совестью вам неведомо?!
27 comments|post comment

[14 Nov 2016|09:51pm]
Очень хороший пост - рекомендую. Хороший - в том смысле, что адекватно описывает реальность, причём некоторые вещи названы своими именами едва ли не впервые. Что касается политической направленности автора, то по некоторым ремаркам в конце вполне понятно, что она перпендикулярна моей собственной. Тем более приятно обнаружить нетривиальные совпадения - стало быть, обусловлены они не wishful thinking, а чем-то более почтенным.
16 comments|post comment

Леонард Коэн 21.09.1934 - 07.11.2016 [12 Nov 2016|02:52pm]
6 comments|post comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]